Глава 48

Милена

Вот так всё и закончилось. И всё было вроде хорошо, но в моей голове вертелось экзистенциально-глупое: что было в начале — яйцо или курица? Моя привычка врать или то, что я угодила в ложь с размаху всеми лапами, как курица в болотную жижу? Что было бы, если б Володя не выдернул меня из неё?

Пробил холодок по спине. Я запила его чаем.

После завтрака Кирилл повёз нефтяника и Сергина в аэропорт, а я попросила Оксану сообщить нашим, что все планы на сегодня отменяем. Снова накрыло волной грусти.

Никто не будет загадывать желания и сжигать потом записки, чтобы над пеплом посадить дерево любви и надежды. Не нужно будет тётке Маратовне кричать о пропавшем петушке, которого надо бы разыскать в рамках «доброго дела», или носить коромыслами из колодца воду бабульке Егоровне, живущей в почти пряничном домике на углу. И даже не надо пытаться увести морковкой осла по кличке «Баран» от новых ворот председателя, и собирать там весёлую массовку тоже не надо. Теперь никого не нужно учить печь хлеб в настоящей русской печи, да и топить её без надобности. И искать в сирени особые, пятилепестковые цветки тоже не надо. Кому нужно простое придуманное счастье и глупое веселье? Всё кончено.

У меня не было духу пойти за телефоном и каждому моему помощнику сказать в глаза, что денег тоже пока нет. Я не могу, не хочу их предавать, я и сама никак не могу избавиться от горького послевкусия предательства. Нет, сейчас Надо было выдохнуть несколько раз, собраться и придумать что-нибудь. Только пока не придумывалось…

И улыбаться не получалось. Выходило, что мне нельзя верить.

* * *

Когда мы остались одни, Володя посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и сказал:

— Я знаю, что делать. Идём!

Может, больше не надо? Открытия этого утра стали оглушительными: меня по-настоящему любят с одной стороны, меня просто пытались купить — с другой; меня обвинили в обмане и поэтому всё разрушилось, я обманула, потому что меня обманули. На чашах весов колебались факты и эмоции: я свободна — я обижена; меня любят — меня используют; это успех, я никому не должна — это провал, мой проект, мои связи с деревенским обрушились.

В центре этого урагана стоял Володя. Нерушимый и настоящий. И я схватилась за него, как за основу, на которую можно опереться и которая не соскочит коварно в сторону, как лопата в моих руках, когда я пыталась выкопать ямку, а выходило, будто стиппластикой занимаюсь.

— Ладно, пойдём, — сдалась я.

— Удачно, что ты в кроссовках, — улыбнулся он и поманил за собой.

Белая Цессна будто ожидала своего часа в ангаре, как готовая взлететь над морем чайка, не такая идеально чистая, как в прошлый раз. «Прилетел ночью», — пояснил Вова и достал из шкафа свой игрушечный самолётик.

— «Пеший по-лётному»? — вспомнила я. Сейчас мне не было смешно.

— Да, полетаем, — кивнул Володя. — Пора уже снять твою установку, что со мной всё бывает только один раз.

* * *

Он просто попросил помочь, и я вдруг оказалась соучастницей подготовки полёта. Володя, вновь собранный предельно, проверил массу выключателей, предохранителей, мониторов, резервных приборов, ручки, закрылки, индикаторы — буквально каждую деталь внутри и снаружи, зачем-то рассказывая мне что есть что.

— Вот здесь, — показал он на втором мониторе передо мной, когда мы, наконец, заняли свои места в кабине, — высота, скорость и горизонт. Будешь сообщать мне показатели. Следи внимательно.

— Я?!

— Ты. Будешь моим вторым пилотом? — серьёзно спросил он, глядя на меня так, будто протягивал обручальное кольцо.

— Буду, — оробела я. — А у меня получится?

— Сейчас от тебя требуется только абсолютное внимание. Сосредоточься на цифрах, чтобы мы не упали. Сможешь?

Я кивнула, но оробела. Он настолько доверяет мне?

Вова пояснил нюансы спокойно и обстоятельно. И с вниманием, переключенным на новое, с лёгким страхом и ощущением риска мысли о Дэне, директрисе, девчонках ушли куда-то на задний план, как ворота ангара, которые просто отъехали в сторону, в паз в стене, и исчезли.

Мы поправили сиденья, пристегнулись, надели гарнитуру на уши. Кнопка за кнопкой, щелчки тублеров: включено-включено-включено. Цессна отозвалась, ожила, загудела утробно. А потом мы выехали по взлётной полосе, разогнались. И взлетели.

Снова отрыв от земли, как прыжок в неизвестность, расстояние под нашими ногами и брюхом самолёта до тверди увеличивалось неизбежно с рёвом маленького летучего зверя — белой Цессны. Высота и воздушные ямы.

Только на этот раз всё было по-другому, я была не просто пассажиром.

— Горизонт, отсутствие крена, скольжение, — говорила я, следя за цифрами, как он меня научил.

Володя кивал и сообщал мне:

— Набираем высоту. Выхожу на разворот, градус… Начинаю вывод из разворота.

Мурашки разлетались по моей спине. Земля под нами уносилась назад дорогами и холмами, стелилась бархатом зелени, дышала паром, заставляя нас испытывать тряску; ершилась рощицами и кудрявилась садами; купалась с солнцем в голубой глади озёр; струилась лентами рек и ручьёв, пестрила неровными квадратами огородов и полей, завораживала разномастными домиками и игрушечными стадами коров на выгоне. Жизнь как волшебство разворачивалась под нами. А сверху — облака… Наблюдение и концентрация — всё, что от меня требовалось.

— Горизонт, отсутствие крена, скольжение, — сообщала я моему первому пилоту, чувствуя потрясающую за него гордость.

И вдруг он сказал:

— Бери штурвал.

— Что?!

— Я тебе доверяю. Ты должна это почувствовать. Бери.

Я на мгновение забыла, как дышать. Но затем заставила себя выдохнуть и вздохнуть глубоко, как можно спокойнее. Такой подарок, как доверие, стоит принимать с достоинством. Я положила руки на двурогий рожок перед собой, обхватила пальцами ручки, отчаянно волнуясь и заставляя себя ровно дышать.

— Ты управляешь. Я на подстраховке, — сказал Володя.

Он показательно убрал ладони со штурвала, оставив их рядом. И внезапно я почувствовала вибрацию, ощутила её — гудящую малышку Цессну в своих руках! Штурвал на себя, нос чуть вверх, и высота покоряется. Штурвал выпрямить — и малышка распарывает белым фюзеляжем небо. О, Боже! Она подчинялась мне!

Волна восторга и адреналина накрыла меня с головой: мы летим! Я веду! Невероятно! Невозможно! Восхитительно!

Но я тут же приглушила эйфорию в себе, прикрутила рвущиеся наружу «йухуу» до нормы, вспомнив, что Володя доверил мне себя и свою жизнь. Я несу за него ответственность. Прямо сейчас. Это очень-очень много.

Концентрация увеличилась, а в груди вместе с гордостью затеплилась благодарность. Чувство к Володе обрело вес и объём; в руках ощущалась сила, а в сердце — пространство. И всё прочее — ложь, предательство, чужая изворотливость, наглость, жадность, низость и человеческая мелкость ушли насовсем и растворились, как не значимые. В этом моменте их не было. Настоящее было круче.

Володя давал короткие, чёткие указания, я выполняла их, мы летели. Потом он так же спокойно забрал управление на себя. Час в небе, и мы вернулись на Землю, преображённые.

— Спасибо! — сказала я, когда мы спрыгнули из кабины на гладкую поверхность ангара и направились друг ко другу каждый со своей стороны.

— Лучше? — спросил Володя.

— Да, — воскликнула я, выпуская на свободу сдерживаемые эмоции. — Это потрясающе! Шикарно! Я смогла!

— Видишь, тебе можно верить, — улыбнулся Володя и поцеловал меня в висок. — Я это давно понял.

— Правда? — я взглянула на него блестящими глазами.

— Правда. Мудрые говорят, любить — значит верить, говорить правду и ничего не скрывать. А я люблю тебя!

— Знаешь… — взволнованно сказала я. — Я хочу тебе верить… Точнее, не хочу сомневаться. И не хочу врать! И я… хочу тебя.

Всего лишь утро, а будто целая жизнь.

Поцелуй, перетекающий в движения. Володя взял меня за руку и отвёл в спальню. И мы любили друг друга, разделяя чувство на двоих, как полёт. Волны эйфории сменялись торжеством ритма, ласковое тепло — жаром. Удовольствие узнавания на желание большего. Точки на коже, как тумблеры, включались от поцелуев, касаний, заставляли вздрагивать и чувствовать сильнее. Обнажённость. Наполненность и опустошение, новая нежность. Ладони, пальцы, губы. Кожа к коже. Тепло к теплу. Простые слова, простые движения, новое измерение чувств.

Любовь.

— Не уходи больше, — попросил Володя, когда мы затихли в руках друг друга.

Я зарылась носом в его горячую шею с пульсирующей венкой, обняла покрепче. Это было приятно, но я помнила, что именно он честно и в лоб говорил о свадьбах и отношениях, а потому ответила:

— У меня есть дом.

Мой Мессершмитт вдруг разволновался, поднялся, голый, литой, красивый. Встал, резким движением обернул простыню вокруг бёдер, накинул один конец на плечо, как Сократ. Прокашлялся и заявил:40393c

— Этот замок… Пусть будет твоим!

Я моргнула ошарашенно и села перед ним. Он смутился.

— В нём даже квесты можно устраивать, если захочешь. Лишь бы ты не грустила. Только лаборатория останется за мной. Ну, как тайная комната у Синей Бороды, да…

Я лишилась дара речи.

— Если я не вовремя, просто скажи! — потребовал он хрипло и снова прокашлялся.

— Ну почему же не вовремя? — пробормотала я оторопело. — У меня душ в тазике, а у тебя водопровод…

— И охранная система, — сбивчиво добавил он. — Спутниковая связь. Интернет. Пятнадцать комнат и спортзал. Горничная. Ангар, самолёт, патенты, завод и еда…

У меня пересохло во рту от догадки.

— Володя, ты только замок предлагаешь?

Мессершмитт опять сморгнул.

— А что нужно?

Господи, а ещё умный…

— Ах да! — воскликнул мой феодал, повозился, выпрямился, словно проглотил грабли и глядя на меня расширенными глазами, как Тесей на выскочившего из-под кровати Минотавра, вытянул руку и разжал. На дрожащей ладони лежала бархатная коробочка.

Я осторожно взяла её, раскрыла. Солнечный луч упал на крупный камень перстня, тот сверкнул. Джули бы с первого взгляда определила, сколько карат, я же просто поняла, что это был бриллиант. Моё сердце гулко стукнуло о рёбра. Володя не дышал.

— Учитывая, что вряд ли это ключ от замка, — тихо сказала я, — позволю предположить: ты меня замуж зовёшь?

— Замуж, — кивнул он. — А разве я не сказал?

— Нет, — рассмеялась я, взвизгнула и кинулась его целовать.

Обняла, а он с замирающим голосом уточнил:

— Нет, значит, ты не выйдешь?

— Нет, ты не сказал! И да, я выйду, — смеялась я, повиснув на его шее. — Особенно если будет еда и замок! Но главное, самый красивый на свете гений-дурачок!

— А кто это? — опешил Чура-чупс.

— Ты! — расхохоталась я и чмокнула его в нос.

* * *

Но радость этого дня была бы не полной, если бы на этом всё закончилось. Мы выбрались из постели, сходили в душ, снова забрались в мятые простыни, чтобы взбить их, как сливки на торте. А когда поняли, что готовы съесть не только сырники, но и барана целиком, в дверь затарабанили. Я поспешно накинула рубашку Вовки, он — одеяло. Под натиском дверь открылась, и Оксана с порога провопила, как Иерихонская труба:

— Тама! Тама! Тама!

— Что случилось, Оксана? — нахмурился Мессершмитт. — Ты нарушаешь договор.

— Простите, Владимир Георгиевич, тама Мылу требуют! Вернулысь подлюки крашены!

— Кто?!

— Мажорки вернулыся! С чемоданами! Лыгенду обратно хотят! Усе вернулыся: и Лана, и Томка, и Джулька с бобиком! — выпалила Оксана и вдруг стала пунцовой, расцветая, как роза на рассвете: — И Матюша…