Эпилог
— Нет, это не подходит… — Настя задумчиво прикладывает к моему лицу то одну палетку теней, то другую, щурится недовольно, вздыхает, — все не то.
— Слушай, а может ничего не надо, а? — с надеждой спрашиваю я, — ну… Пусть, как есть? Я все равно не выдержу и все размажу. А от туши у меня глаза чешутся!
— Ну как это не надо? — возмущается Настя, — надо! Это не простой день! И вообще… Какого черта ты меня сюда заманила тогда, если не хочешь слушаться? Ты понимаешь, что я рискую отсюда не выйти больше?
Я заметно стыжусь, признавая ее правоту. Сим-Сим с утра ходит кругами возле комнаты, словно в осаду ее взял, ей-богу.
Но еще больше я нервничаю.
Вот нафига это все? Нафига?
Расстроенно смотрю на себя в большое зеркало, которое специально притащили откуда-то в мою комнату.
Зеркало красивое, рама богатая, сама по себе — произведение искусства. А вот мое отражение в ней — не соответствует этой раме.
Слишком бледное.
И глаза от испуга здоровенные, как у лемура.
Поправляю на себе платье.
Оно…
Это единственное, что в моем образе хоть как-то сочетается с роскошной рамой зеркала.
Офигенное, самое шикарное в мире платье, тонкое, словно из паутинки сотканное, одновременно полупрозрачное и все скрывающее. Словно намекающее… Очень простое по крою, без жесткого корсажа и кружев, оно само по себе — драгоценное украшение.
Спущенные плечи, высокая талия, свободный лиф. Как сказала Настя: “Только для такой нежной молоденькой девушки подходит. Ни белья под него не полагается, ни чулков”.
Отсутствие белья меня дико смущает, но реально ни один бюстик сюда не пойдет. Хорошо, что у меня грудь не особо большая, ничего не вываливается. Трусики я все же отвоевала, но очень-очень маленькие и телесные, полностью сливающиеся с кожей.
— Хорошо, что на улице двадцать пять градусов, — бормочет Настя, щурясь на меня, — нечаянная осенняя радость. У нас тут такого не бывает, чтоб ты понимала. Все для тебя.
— Ага… — уныло соглашаюсь я и сажусь на табуреточку. Отфыркиваю волосы со лба.
— Ничего, — утешает Настя, — тебе повезло. У тебя только я тут. А вообще, на любой нормальной свадьбе положен штат стилистов, визажистов, понимаешь?
— Не-е-е-е… — испуганно вскидываюсь я, — мне и тебя за глаза! Если бы не ты, я бы вообще не согласилась в этом участвовать!
— Я бы тоже, — признается Настя, — если бы не ты. И не Саша. Сама понимаешь, мне тут находиться тяжело.
— Насть… — шепчу я покаянно, — прости… Я, когда просила, как-то не…
— Да ты тут причем? — вздыхает она, — это все — мои тараканы. И мое прошлое, которое никак не отпущу.
Я смотрю на ее печальное лицо и очень сильно в этот момент не люблю Сим-Сима, когда-то причинившего ей такую боль, что до сих пор осколки ее в груди шевелятся и жить не дают спокойно.
— Я так благодарна тебе, — шепчу я, — за то, что поддерживаешь…
Настя подходит, обнимает.
Так, как мама должна была бы обнимать, если бы здесь была.
Но маму я не пригласила на свою свадьбу.
Не могу пересилить себя, обиду на то, что она вот так, легко предала меня, подставила. Возможно, она просто не думала о том, в какой опасности я буду по ее вине. Я хочу верить, что она не думала. Не поняла до конца происходящего. И сделала все это из-за злости и недомыслия.
Но от этого почему-то не легче.
Я не желаю ей зла. Но и видеть рядом с собой тоже не хочу.
А больше у меня никого нет в этом городе. Ни одной подруги, которая могла бы поддержать. Только Настя.
— Глупости, — говорит Настя, — знаешь, я себя до сих пор укоряю, что тогда, в торговом, отпустила тебя погулять… Дура. Видела же, что ты не в себе! Как я так? Я бы не простила себе, если б с тобой что-то произошло ужасное…
Ее голос подрагивает от слез, и я торопливо обнимаю ее и пытаюсь переключить на дела насущные:
— Слушай, может, розовые тени?
— Розовые? — всхлипывает Настя, а затем пристально смотрит на меня, оценивая. — Нет, будешь, как кролик. Давай-ка чуть-чуть золота, подчеркнем цвет волос… И скулы. Губы немного…
Она снова вдохновляется и принимается быстро рисовать кистью на моем лице одной ей понятные рисунки.
А я закрываю глаза, полностью отдаваясь ее власти, выдыхаю, стараясь успокоиться. И принять тот факт, что выхожу замуж.
Боже.
Я.
Замуж.
Боже.
Когда я шептала в темноте этой спальни свое “Хорошо” в ответ на предложения Сандра, предложения, не требующие ответа, то как-то не задумывалась, насколько моя жизнь поменяется. Как быстро она понесется!
А вот Сандр, похоже, все предусмотрел.
И буквально на следующий день меня захватила карусель подготовки к свадьбе.
Бесконечные визитеры, дизайнеры, свадебные распорядители, люди, готовые на все, только чтоб поучаствовать в “свадьбе года”, как они это в один голос называли.
Я до такой степени растерялась и перепугалась, что толком ни на что реагировать не могла, только моргала, мычала и мекала.
Осложнялось дело тем, что помощи мне ждать было неоткуда. Вокруг меня были только мужчины. Сильно занятые мужчины.
Ничего в этих вещах не понимающие мужчины.
Сандр был дико занят, как раз шел процесс смены юридических лиц на предприятиях Урала.
Сам Урал через неделю после ареста умер в больнице. Обширный инсульт. Вика находилась в рехабе и, судя по всему, должна будет там пробыть еще очень и очень долго. Ее признали недееспособной, психиатр поставил диагноз “шизофрения”.
Всё имущество семьи Урала было передано семье Симоновых.
Я не знаю, как это оформлено юридически, да и знать не хочу.
Факт в том, что Урала стерли с лица земли, словно и не существовало его.
Отец, выяснив, кто именно стоял за нападениями на него, был дико удивлен. Он предполагал происки конкурентов, рейдерские захваты и прочее. А все оказалось проще и страшнее.
Просто когда-то один лихой беспредельный парень отбил у взрослого, серьезного, авторитетного уже мужика женщину… Просто так, ради спортивного интереса. Поиграл с ней чуть-чуть и бросил.
Женщина, пострадав, вышла замуж за какого-то приезжего и исчезла из жизни обоих соперников. А вот ненависть взаимная осталась.
И если для Сурена это был проходной, вообще ничего не значащий эпизод, то для Урала — травма на всю жизнь, тщательно лелеемая ненависть. Он, наверно, сильно любил эту женщину. Внучку ее именем назвал, надо же…
Со временем эта ненависть превратилась в манию. И Урал делал все, чтоб уничтожить своего соперника. Вот только проблема была в том, что сделать-то он ничего не мог. Напрямую.
Отец, шальной и дикий, ничего не боящийся и ни перед чем не тормозящий, богател, обзаводился связями, его авторитет тоже рос, как я понимаю. А Урала все обходили стороной, инстинктами чувствуя в нем что-то глубоко нездоровое, патологическое.
И тем не менее, Уралу удалось, затаившись в Центральной России, связаться с конкурентами отца, которым он был костью в горле. И неплохо их подогреть деньгами и оставшимися связями.
Хорошо, что я не знаю подробностей случившегося, мне и моего личного участия во всем этом хватило.
Просто удивительно, что Урал, четко отслеживая жизнь отца, выбирая момент, когда удобнее ударить, так и не понял, что Сурена и Сим-Сима связывали давние дружеские отношения. Тут дело еще и в закрытости Сим-Сима, я так думаю. Он — тот еще сложный мужик, ледяной король, ни с кем близко не сходящийся никогда. Сурен стал исключением, чем-то они были обязаны друг другу, еще с давней бурной юности. Сим-Сим не любил быть кому-то должным и не любил, когда о его долгах знали посторонние.
Вот и сложилось, как сложилось…
Совпадение, странное и фатальное.
Отец отправил меня именно в тот город, где пауком в паутине засел его давний враг. Враг, о существовании которого Сурен и не знал. И забыл даже, что есть на земле такой человек! А тот все помнил.
И ударил в самый подходящий момент.
Вот только просчитался.
Сандр не захотел отдавать свое.
Всю эту историю мне кратенько поведал Сава в редкие моменты, когда появлялся дома.
Он, после воспитательной поездки на поезде, вообще стал очень таинственным, в универ приходил раз в неделю, всех друзей забросил, морду носил мечтательно-счастливую. Я подозревала, что там, в дороге, он кого-то встретил, но Сава не кололся.
Молчал или отшучивался, или переводил разговор на меня, саму историю случившегося, дополняя мои лакуны нужной информацией, или просто беся меня периодически.
Помощи в подготовке к свадьбе от него не было никакой, естественно.
Отец и Сим-Сим все никак не могли до конца поделить сферы влияния. Отец даже ненадолго уехал в Питер, потому что именно оттуда росли ноги оставшихся врагов, которых непременно надо было разъяснить. И, похоже, он их-таки разъяснил. Вернулся неделю назад с сытым выражением на кровожадной физиономии, а дядя Сережа — с рукой на перевязи и широчайшей улыбкой на лице.
Он-то, кстати, мне и помог, в итоге.
Случайно зашел в гостиную в тот момент, когда я разговаривала одновременно с устроителем свадеб, дизайнером интерьеров, флористом и еще бог знает с кем.
Верней, они между собой разговаривали, а я тупо сидела. Присутствуя.
Кажется, когда вошел дядя Сережа, флорист и дизайнер интерьеров как раз собирались драться из-за оттенка розовых роз, которые должны украшать стол. Я не протестовала. Они уже дрались один раз, из-за дизайна приглашений, так что ничего нового не было в ситуации.
Дядя Сережа посмотрел на это все, затем коротко рявкнул:
— На выход все!
И, что удивительно, все тут же замолчали, повернулись к нему… и, дрогнув, гуськом пошли на выход.
Дядя Сережа встретился со мной взглядом. Я кивнула обреченно:
— Спасибо.
— Да не за что, — он усмехнулся, сел рядом, поудобней пристроив раненую руку.
— Больно? — спросила я.
— Да не, — отмахнулся он, — терпимо. Зато у папки твоего теперь на пару-тройку конкурентов убавилось. И баблишка на счетах прибавилось.
— Мне-то что от этого? — пожала я плечами.
— Да тебе-то, ясен хрен, ничего. А вот акулам вокруг тебя… Это че сейчас тут было?
— Не знаю… — вздохнула я, — но мне кажется, что, пока я доживу до дня свадьбы, на мне места живого не будет уже…
— А чего, вообще помочь некому? — спросил он, — ну, я не помогу, понятно… И папка твой тоже. Только баблишком. Но тебе тоже не актуально.
— Сандр сказал, чтоб все по высшему разряду, — сказала я тоскливо, — будут его партнеры. И список дал. И Сим-Сим список дал. И отец… Тоже с утра подходил, говорил, его друзья едут… С севера, с Карелии… А я… Я вообще ничего не понимаю… И Сандр… Я его только по ночам все эти дни видела… И то… Мельком… Он только ночевать приезжает. И спит. Как убитый.
— Ну а чего ты хочешь? — пожал плечами дядя Сережа, — у него тут пиздец. Ой, то есть, я хотел сказать…
— Да я поняла, — кивнула я, — пиздец. Да. А мне-то что делать? Я вообще не понимаю, что они говорят!
— Ну… А может подруга есть какая-то у тебя?
— Да нет… Хотя… Но нет. Она не захочет…
— Поехали, спросим, — кивнул дядя Сережа, поднимаясь.
И мы поехали.
И я спросила.
А Настя взяла… и согласилась!
И это было самым лучшим моим решением, клянусь!
Потому что как-то все волшебным образом наладилось: распорядитель успокоилась, из дома исчезли жуткие громоздкие свадебные гирлянды, Настя сама нарисовала примерный дизайн того, что должно быть, очень строго, стильно и воздушно.
И весь штат стилистов, визажистов и прочих тоже упразднился.
И вот я стою перед зеркалом, церемония через час.
И на мне самое шикарное платье из всех, что я когда-либо видела: нежное-нежное, воздушное, одновременно скромное и развратное. И волосы распущены и чуть подвиты на концах, потому что, по словам Насти, мне никаких других причесок не надо. И фаты не надо, только чуть-чуть свежих цветов в волосах. Тонкие серебристые нити в ушах и на шее, с бриллиантовыми капельками. Подарок Сандра.
Очаровательное сочетание с кольцом безумной красоты, что преподнес мне Сандр на следующий день после того, как услышал мое “хорошо”.
Осталось только чуть-чуть макияжа.
И обувь. Тонкие изысканные сандалии на сплошной подошве.
Церемония будет проходить здесь, в саду. Там уже установлена изящная беседка из цветов, расставлены стулья для дорогих гостей. А они сюда с утра съезжаются, весь двор заставлен здоровенными роскошными машинами.
Распорядитель, осознав масштаб катастрофы, периодами застывает на месте, явно переев валерьянки или еще чего посерьезнее.
Потому что в доме, кроме губернатора края, гуляет сейчас парочка министров, парочка депутатов Государственной Думы, люди из Совета Федерации… А еще несколько людей, которых не показывают по телевизору. Или показывают один раз в жизни, в сводках криминальной хроники, описывая очередной передел сфер влияния криминалитета. Я думаю, жизнь ее к такому не готовила.
Меня — тоже. Но мне легче.
Я всего лишь замуж выхожу.
Настя заканчивает меня красить, улыбается, довольная результатом:
— Ну, смотри теперь!
Я поворачиваюсь к зеркалу… И не верю увиденному. Не я там! Сто процентов, не я!
Девушка в отражении, воздушная нимфа, слишком легкая для этой земли. Того и гляди, улетит…
Светлые, практически белые локоны, темные ресницы, огромные, шало блестящие глаза, нежные губы. Тонкая паутина платья одновременно открывает и прячет изгибы, давая возможность разгуляться воображению.
Тонкие руки, хрупкие плечи, белая шея… Чуть-чуть золота на веках и скулах.
Ох…
— Черт, Лика… — вздыхает Настя, — надо тебя до церемонии поберечь, а то тут хищников полный дом. Уведут.
Я только улыбаюсь, не сомневаясь, что из всех хищников я выбрала самого зубастого. Он не отпустит.
И я этому рада.
— Девочки, пора! — заваливается Сава в дверь, без стука, естественно, поганец, и застывает на пороге, вытаращив глаза:
— Ох… ренеть… Сестренка… Ты это… Тебе надо на себя что-то надеть…
— Плохо? — пугаюсь я.
— Не-е-е-е… Слишком… Хорошо. Братишка же охренеет. А у половины старых пердунов инфаркт тут будет. Скорая дежурит, я надеюсь? — это он кошмарит вошедшую следом распорядителя. Та бледнеет и принимается что-то бормотать неверными губами, но ее прерывает зашедший следом отец. Он должен отвести меня к жениху.
За его плечом маячит неизменный дядя Сережа.
Они оба замирают, глядя на меня, затем на Настю.
Потом опять на меня.
— Лика… Ты… — запинается отец, волнуясь, и я вижу, что он волнуется, и мне приятно очень это. Дядя Сережа, присвистывает, показывает большой палец. Улыбаюсь ему. И как-то отпускает волнение. Я хорошо выгляжу, значит. В самом деле, хорошо. Не обманывает взгляд мой и зеркало!
— Черт… — откашливается отец, приводя себя в чувство, — хотел бы я сказать, что ты похожа на мать… Но ты не похожа. Слава богу. Я ее не помню, тем более, в твоем возрасте. Ты на тетку свою похожа сейчас. Мою сестру. Очень. Она тоже была такая… Ангел. И этот мир отпустил ее, потому что удержать было некому. Я больше такой ошибки не допущу.
Он предлагает мне руку, и я, растрогавшись, едва ли не плачу. И только строгое шипение Насти о макияже сдерживает.
Отец выводит меня из комнаты, следом дядя Сережа галантно предлагает руку Насте, по-гусарски бормочет ей что-то вроде: “Глаз да глаз за такими женщинами, нельзя из вида упускать”.
Сава позади хмыкает:
— Хотел бы я посмотреть на того, что на них глаз положит. И глаз этот потом тоже посмотрю. Отдельно от всего остального…
Все эти шутки чуть снижают градус накала, и я уже розовею, улыбаясь вполне по-человечески, а не как замученная моль.
Мы проходим через дом, распорядитель обгоняет, придерживает у выхода в сад.
И я снова волнуюсь, сжимаю сильнее руку отца. И он в ответ утешающе жмет мою.
— Дочь… — говорит он, — ты же знаешь, что в любой момент можешь все это кинуть и вернуться ко мне? Я тебя всегда жду. Всегда. В любой ситуации.
Я киваю.
И очень-очень чувствую сейчас за своей спиной эту невероятную поддержку. Боже… Это так круто, оказывается, когда есть возможность прислониться к каменной несокрушимой стене! Я не одна. Я теперь никогда не буду одна! Моя каменная стена — вот она, рядом.
Открываются двери, звучит музыка…
А я смотрю только вперед.
Потому что моя каменная стена — это не только тот, кто ведет меня за руку.
Но и тот, кто ждет впереди.
Он… Невероятен.
Огромный, смуглый, темноволосый, невозможно красивый. Он стоит в белой рубашке, по-простому расстегнутой у шеи, с закатанными рукавами. В черных брюках. И выглядит, как мечта.
Не моя.
Я о таком никогда не мечтала просто потому, что даже не предполагала, что где-то такое есть.
Что я могу встретить такого мужчину.
Что он может заинтересоваться мной.
Сандр сейчас совершенно не похож на себя прежнего, ледяного, мрачного, равнодушного, застегнутого на все пуговицы. Человека-калькулятор. Человека-робота.
Сейчас он такой живой, такой горячий, что мне даже дышать сложно. И смотреть на него больно. Глаза слезятся, и, когда дохожу до него, из одного глаза таки катится слезинка.
Отец останавливается, целует мне руку, прежде чем передать ее Сандру, и говорит ему с угрозой:
— Не обижай ее.
— Никогда, — серьезно отвечает Сандр, а затем тянется ко мне и ловит губами эту слезинку, застывшую на моей щеке.
Горячий шёпот будоражит:
— Не плачь, малыш… Не плачь.
Я хочу сказать, что плачу не от горя, а от счастья, но не успеваю. Он скользит по скуле и, наконец, прижимается к губам, жадно, по-собственнически обхватывая меня за талию и приподнимая над землей.
— Жених, сначала надо позволить невесте хотя бы “да” сказать… — слышится голос регистратора.
— Это не их путь, — ржет Сава.
Кто-то из гостей свистит, кто-то хлопает, кто-то что-то говорит, но мне плевать. Я тону в его поцелуе, я настолько невменяемая сейчас, настолько счастливая, что даже мыслей нет ни одной.
Он всегда, с самого нашего первого поцелуя, выбивал у меня почву из-под ног и мысли из головы.
Безумный мужчина. Дикий. Холодный. С другими. А со мной… Огненный.
Мой огненный зверь, в лапах которого так надежно мне. Так правильно.
Так, как должно быть.
Утро после свадьбы
— Слушай… — я беру большую ладонь мужа, бог мой… Мужа… Это удивительно просто… Растопыриваю пальцы, складываю наши руки вместе, в очередной раз удивляясь тому, насколько у нас разные весовые. И каким вообще образом мы умудрились так совпасть? Непонятно… — А мне вчера показалось, что те мужчины, что приехали с этим… Большим, да? Из Карелии, который? Что у них и у его дочери какие-то особые отношения… Да?
— Заметила, да? — Сандр ловит мои пальцы, переплетает со своими, тянет к себе, целует, так нежно-нежно, что я начинаю дрожать от удовольствия. Такая простая ласка, а так… О-о-о…
Удивительно, что у меня еще организм реагирует так остро, учитывая, что за эту ночь мы поспали пару часов всего, и буквально десять минут назад занимались сексом. Сладким. Утренним. Медленно и до-о-олго…
— А я думал, ты никого, кроме меня не замечала вчера… — шепчет он, а губы горячие скользят уже по запястью.
— Ох… — ежусь от мурашек по коже, — просто… Когда ты отходил разговаривать с этим… Большим… Они… Танцевали с ней… По очереди… И… Ох… Да…
— Ага, они ее так и танцуют. Вдвоем. — Смеется Сандр, — иди сюда.
Тянет меня на себя, сажает сверху.
Чуть ниже, на бедра, так, чтоб я могла сладко-сладко тереться о его уже вполне готовый к новому бою член.
Мне на редкость неутомимый муж достался. Десять минут отдохнули, и он опять готов…
И я… Тоже…
Упираюсь ладонями в каменный живот, выгибаюсь, проходясь влажной промежностью по всей длине. Ох… Как хорошо… Глаза закатываются от наслаждения.
И хочется это все длить. Хочется неторопливо.
Голод давным давно утолен, и сейчас время сладкой, медленной любви.
И любопытства.
Столько вчера интересного было. Столько гостей… А ничего толком спросить не удалось, Сандр едва официальную часть церемонии высидел, подождал, пока все поздравили, коротко и по делу, вот что значит, люди конкретные собрались! Переговорил потом с парой самых серьезных гостей, а затем просто подхватил меня на руки и утащил к себе в спальню под напутственные шутки мужчин.
Я только и успела, что мельком попрощаться взглядами с Настей, рядом с которой коршуном весь вечер кружил мой новоиспеченный свекор, ревниво не подпуская никого из властных серьезных мужчин, заполонивших дом, да поймать веселое подмигивание Савы, дурашливо скалящегося на наше отбытие.
А потом было уже не до наблюдений.
Сандр притащил в комнату, с рычанием, реально звериным, уронил на кровать и запустил руки под легкое платье:
— Блядь… Без трусов? Блядь… А, нет… Есть трусы…
Он тут же ликвидировал это упущение, разодрав нежную тряпочку в клочья, навалился на меня прямо в одежде, дернул молнию на ширинке и закинул мои ноги себе на плечи.
Прямо в обуви.
Вонзился без подготовки, впрочем, она не нужна была! Я и без того настолько повлажнела, что только острый, сводящий с ума кайф испытала от первого же проникновения. Сжала его собой, выгнулась, застонав от облегчения. Он такой красивый был весь вечер, такой брутальный, такой… такой… Много сегодня в этом доме было роскошных мужиков, но мой — самый офигенный!
— Блядь… Едва дождался… — рычал Сандр, жестко и сильно вбиваясь в меня, — чуть не охренел… Кто тебе это платье подогнал? Кто этот гад? Пришибу… Нельзя так издеваться…
— Настя… — шептала я, обнимая своего сурового мужчину за шею и притягивая к себе, что жадно куснуть в губы.
— О-о-о… Мать ее… — Сандр наклонился, лизнул шею длинно и будоражаще, — даже не скажешь нихера… Отец прибьет… Но она — реально садистка… Что я ей сделал, блядь?
Мой муж ругался, что было большой редкостью и говорило о том, что он вообще отпустил тормоза, не сдерживает себя совершенно, и трахал меня с такой силой, что спинка кровати билась о стену. Ритмично и громко, так, что все, наверняка, слышали, что тут происходило.
Мне было плевать категорически в тот момент.
Мне надо было, чтоб он не останавливался.
И он не останавливался.
Мои ступни, обутые в чудесные сандалики, болтало на его плечах, как тряпичные, платье, сминаемое грубыми лапами, превратилось в тряпку, в глазах все плыло, низ живота сводило сладко-больно… И это было самое лучшее переживание в моей жизни! И самое начало нашей безумной брачной ночи, во время которой Сандр оторвался за весь месяц скудного секса.
Мы любили друг друга, спали, опять любили друг друга, ходили в душ, там целовались до умопомрачения и боли в губах, потом опять занимались любовью.
Заснули под утро.
Проснулась я от того, что мой муж уже проталкивал в меня член, прикусывая сзади шею мягко и властно…
И вот, десять минут прошло, и опять…
Я смотрю на Сандра, такого офигенного на фоне белого постельного белья, наклоняюсь, чтоб поцеловать. Мне так хочется его целовать все время. Мне не верится, что все уже позади.
Совсем недолго мне самовольничать, скоро ему надоест, и он перевернет меня, поставит на четвереньки. Или заставит взять член в рот… О-о-о… Сглатываю слюну. И специально тяну время. Кайфую. Болтаю.
— Они втроем? — не то, чтоб меня этот вопрос сильно задевает, но интересно. Вчера это трио цепляло взгляды.
Двое здоровенных мужчин, крайне серьезной внешности, и нежная девушка с длинными пшеничными волосами, красивая до боли. Она спокойно улыбалась, сидя между ними, и выглядела, как королева под охраной преданных ей гвардейцев. И гвардейцы эти ее так взглядами жрали, что прямо неловко становилось.
А потом я поняла, что девушка — дочь одного из самых запоминающихся и представительных гостей, Виталия Большого, человека, чей авторитет в Карелии и прилегающих к ней областях является неоспоримым. Это мне Сава рассказал, поймав момент, когда мой Сандр, его отец и мой отец ушли на веранду разговаривать с Большим.
Потом к ним присоединились губернатор нашего края и один из чиновников, прибывших из столицы.
Я смотрела на мужчин, что-то обсуждающих, мирно, спокойно, за выпивкой и сигарами, а видела только своего мужа. Подмечала каждый жест его, каждый брошенный, словно бы вскользь, на меня взгляд. Он ни на мгновение не упускал меня из вида. Даже обсуждая что-то очень серьезное, посматривал.
И это… Это так грело. Так заводило.
— Да, — усмехнулся Сандр, — они втроем. Выше, малыш. Давай выше…
— Вот так? — я невинно похлопала ресницами, и Сандр зарычал, бедрами подкинув меня в нужном направлении. Я снова ёрзнула по влажному члену и скользнула назад, — а как же они?… Как это ее отец допустил?
— А кто его спрашивал? Малыш… Я тебя сейчас в рот выебу.
— Но он же… Такой серьезный человек…
— Блядь… Чего ты со мной делаешь? Она — его дочь. И, как я понял, ее хрен заставишь делать то, чего она не хочет.
— Ого… Повезло ей, получается? — лукаво улыбаюсь я. А затем перестаю улыбаться, потому что Сандр замирает, сдвинув брови. И столько ярости в его взгляде, столько ревности, что мне даже не по себе становится.
— Даже не думай… — хрипит он, а затем мир переворачивается, и я, взвизгнув, оказываюсь на спине. Сандр наваливается на меня, распинает под собой, перехватив руки за запястья над головой, всматривается в мое лицо, — не думай даже… Ты только моя, поняла? Моя! Моя!
О-о-о… Мой властный зверь…
— Поняла? — он входит в меня, заставив вскрикнуть и закинуть ноги ему на бедра. — Выходит и снова врезается. — Забудь про них! Тебе не светит!
— Да мне и не надо! — задыхаюсь я от силы его движений, — я… просто… так…
Сандр наклоняется и кусает меня за шею, оставляя здоровенный засос. Именно на том самом месте, где он сделал это в нашу первую незабываемую встречу!
— Вот так… Так… Так… — темп усиливается, и меня бы уже бросало по кровати, если б не его ладонь, жестко придерживающая мои запястья на месте. — Блядь… Повезло… Блядь… Охуеть теперь… Не выпущу из спальни тебя…
Я уже ничего не соображаю, кричу на каждый грубый удар его члена. И так хорошо мне, так хорошо! Это какие-то эмоции дикие, за гранью!
И меня выносит от них!
С ума сводит.
Кончаю, сокращаясь так, что даже больно!
Сандр, рыча, догоняет меня, врезаясь уже совсем бешено.
И замирает, навалившись так, что дышать трудно.
Снова стискивает руки, целует, облизывает, словно зверь свою самку, помечая везде, где только достает.
А я, счастливо выдыхая, прислушиваюсь к себе. И думаю, что такой напор, такое безумие… В этом что-то есть, да… Иногда можно…
— Никакого “повезло” чтоб не слышал больше, поняла? — ревниво рычит мой зверь, и я киваю только. Поняла… Да…
Офигеть, как сладко…
Что-то не так с Савой
Сандр спит, уткнувшись лицом в то место на подушке, где только лежала я.
А я, морщась от тягучей сладкой боли в промежности, поднимаюсь и ползу в ванную.
Там долго изучаю свою всклокоченную личность в зеркале, вздыхаю. Синяк огромный, конечно, на шее… Зверь. Пометил так, чтоб ни у кого сомнений не оставалось…
А мы же через три часа улетаем в романтическое путешествие.
Надо как-то самой в порядок приводиться, и мужа своего поднимать.
Муж… Сладко как… Ой…
А я, оказывается, на редкость озабоченная, да…
Но сначала душ.
И попить. И поесть.
А то Сандр проснется… И могу не успеть…
Джет, конечно, нас подождет, в этом огромный плюс самолетов в собственности, но все же…
После душа накидываю огромный банный халат, с сожалением изучаю поднятую с пола тряпочку, бывшую когда-то шикарным свадебным платьем, и, глянув на вольно раскинувшего руки и занявшего всю кровать Сандра, иду на балкон.
Окна спальни Сандра выходят на сад и ту самую беседку, в которой нас вчера расписывали.
Сейчас беседку разбирают, повсюду снуют люди в форме, убирающие сад.
Лениво изучаю их мельтешение.
И вдруг слышу тихое, жалобное: “Нет, нет, нет… Пусти…”
Оно откуда-то снизу, прямо из-под балкона.
Перегибаюсь, всматриваясь с две фигуры…
И вижу, как Сава тискает невысокую девушку в форме сотрудника клининга!
Он держит ее своими длиннющими лапами, наклоняется и целует, грубо, насильно! А она отбивается, бормоча гневно свое “нет-нет-нет!”
Картина возмутительная, особенно, учитывая их разницу в габаритах.
Сава рядом с ней — здоровенный медведь рядом с зайчишкой.
И не отпускает ведь! Принуждает! Целует ее с такой яростью, что девушка в какой-то момент поддается, безвольно повиснув в его лапах.
И Сава тут же этим бессовестно пользуется, притискивает к стене дома и, что-то яростно шепча, принимается целовать ее еще настойчивей и грубей.
Запечатывает губы властным поцелуем, запрокидывая ей голову назад, жадно трогая везде, задирая форменную футболку.
И, похоже, именно от этого прикосновения к голой коже девушка все же приходит в себя.
Вскрикивает своё “Нет!”, жестко лупит Саву по наглой физиономии и, вырвавшись, убегает прочь.
А он, сначала рванув за ней на бешеной скорости, затем возвращается и принимается громить остатки беседки, заставляя рабочих отступить в замешательстве.
Наблюдаю это со все возрастающим удивлением.
На лице у Савы — гримаса досады и дикой ярости. Он рычит, пинает ни в чем не повинное дерево ногами, выламывает доски руками, разбивая ладони в кровь.
А затем, резко успокоившись, садится прямо на землю под одним из деревьев и утыкается лицом в колени.
Что с ним?
Что это было?
Я хочу спуститься к нему, спросить, отправить его, наконец, к врачу, потому что даже с такого расстояния заметно, что ладони все в крови у него.
Но в этот момент меня плавно перехватывают за талию горячие бесцеремонные руки и волокут обратно в спальню.
— Ай! — я цепляюсь за перила, потом за откосы, потом за подвернувшийся стул, — погоди! Да стой же ты! Там Сава!
Последнее я договариваю уже на кровати, глядя в склоненное ко мне лицо мужа.
— И чего? — сводит он брови, а после, не желая слушать, начинает целовать шею, плечи, попутно стягивая халат.
— О-о-о… — это ужас, с какой готовностью отзывается мое тело… — просто он… С ним что-то не так…
— Он — взрослый. Сам разберется. — Голос Сандра отрывистый, взгляд дикий, — иди ко мне. Хочу, чтоб ты мне пососала.
Он встает с кровати и тянет меня к краю, заставляя встать на четвереньки.
Я все еще пытаюсь объяснить:
— Понимаешь… Он… Там девушка… И он… Ее…
— Блядь, малыш… — Сандр притягивает меня ближе к себе и заставляет открыть рот. Открываю, позволяя крупной головке протолкнуться между губ, сглатываю машинально. Терпкий вкус будоражит рецепторы так, что в глазах мутнеет, — он сам разберется со своими бабами… У нас пара часов до вылета. Надо успеть. Возьми… Вот так… Умница… Хорошая девочка… Глубже. Еще. Еще. Да-а-а…
Я покорно расслабляю горло, трогаю себя, ощущая прилив наслаждения… Боже… Как хорошо… Хорошо… А Сава… В самом деле… Сам разберется…
А у меня… медовый… месяц…
Офигенно начался.
Сандр
— Я эту сучку пристрелю когда-нибудь, клянусь! — голос тестя звучит так злобно, что, услышь это кто другой, восприняли бы угрозу всерьез. Когда Сурен говорит таким тоном такие вещи — это определенно повод напрячь булки. И начать искать пятый угол.
Но я спокоен.
Во-первых, за последние пару месяцев я уже раз десятый слышу эти угрозы в адрес своего антикризисного менеджера от своего тестя.
А во-вторых, наблюдение за женой, спокойно, с мягкой улыбкой кормящей моего сына — самый лучший релакс в мире.
— Она, блядь, работать никому не дает! — продолжает Сурен, — заебался жалобы на нее читать! Нахуя ты ее ко мне загнал?
— Напомню, что ты сам просил антикризисного управляющего, — говорю я холодно, — ворчал, что у тебя там бабки проебывают, а ты не поймешь, где. И времени у тебя нет искать, полно других дел. Но наебывать тебя нельзя, надо найти наказать тварей.
Это я дословно его жалобы цитирую, если что.
— Но не до такой же степени! У меня там мужики со стажем работы на производстве под сраку лет, стонут от этой суки!
— Сурен, тебе шашечки или ехать? — отвечаю я старинным, теперь уже мало кому понятным анекдотом.
Сурен молчит, затем тоскливо ругается, употребляя тоже давно устаревшие лагерные выражения.
— Ладно, — меняет он тему, — ты мне внука когда привезешь?
— Месяца через два. Или сам приезжай.
— Блядь, я не могу сейчас…
— Значит, жди.
Сурен опять ругается, высказываясь уже на тему, что дочь могла бы и посговорчивей мужика выбрать.
Я молчу.
Проявляю терпение. А мог бы и возразить, между прочим. Что не такой уж я хуевый зять. Есть и похуже. И с примерами.
Благо, за ними далеко ходить не требуется.
Его приятеля Большого взять хотя бы.
Там не один упрямый долбак, как изящно выражается Сурен, а целых двое. Так что Сурену еще повезло.
Но молчу.
Тесть скучает по дочери. И прямо-таки до безумия любит внука. Вот и барагозит, пытаясь выторговать себе преференции. Ему дай волю, поселил бы мою Лику с сыном у себя, в хоромах в Стрельне. Он там спецом дворец отгрохал такой, что местные памятники архитектуры отдыхают.
И все выманивает моих к себе.
А вот хер ему. Нам и тут хорошо.
— Дай с дочерью поговорить, — рычит Сурен, сдаваясь.
— Она кормит Сашку. Сейчас он бутылочку дососет, она тебе перезвонит.
— Нахера бутылочку? — удивляется тесть, — она же грудью кормит?
— Уже нет. Он грудь бросил.
— Это еще почему? — рычит Сурен, — дочь мою доводишь? Нервничать заставляешь?
Какие мы стали продвинутые в вопросах грудного вскармливания, надо же!
— Нет, Сашка почуял конкурента.
— Че? Это ты о чем?
— О том, что ты скоро второй раз дедом станешь, Сурен. Готовься отращивать бороду.
На том конце связи молчание. Оглушительное. Долгое.
Я успеваю прикурить и выдохнуть дым, когда трубка разражается бешеным ревом:
— Бля-а-а… Это как так? Сашке же еще и года нет? Ты вообще мою дочь из кровати выпускаешь, ебарь-террорист ты?
— Сурен, можно проявлять радость и в более приличных выражениях? Ты о моей жене и моем ребенке говоришь, — добавляю я металла в голос.
И Сурен стихает.
Он знает, что на меня можно долго орать, пользуясь преференциями наших родственных отношений, но терпение мое тоже не бесконечное.
— Черт… — выдыхает он, наконец, — сколько уже?
— Пара недель, — говорю я.
— Блядь… Я выезжаю.
— Сурен… Мы без тебя справляемся.
— Даже чересчур! — рявкает он, заводясь, но затем опять успокаивается, — хочу на внука посмотреть. И на дочь, пока она еще способна самостоятельно передвигаться.
Усмехаюсь, вспомнив, какая кругленькая и смешная была моя жена на последних месяцах.
— Заодно на завод загляну. И суке этой в глаза посмотрю.
— Думаешь, это что-то изменит? — мой антикризисный менеджер явно не напугается безбашенного Сурена. Она на редкость холодная и не пугливая баба. Во время рейдерского захвата сработала по высшему баллу, спрятав печать предприятия и уставные документы, не дрогнула даже. Спокойно дождалась моего человека, передала все, а потом еще и на своем рабочем месте осталась, чтоб никто ничего не заподозрил. Ледяная стерва. Идеальный антикризисный менеджер, как выяснилось. Не ошибся я в ней.
И сейчас перетряхивает весь завод Сурена, наводит там порядки. Само собой, местным, привыкшим к спокойствию и постоянной кормушке, это всё не нравится. Но ей похер. Так что обломает Сурен зубы. Сам хотел эффективности. Вот и получит. А то завалили его жалобами старинные работники, он и размяк. Понимает, что доят, а где — не понимает. Надеюсь, к тому времени, когда доберется до места, у Татьяны уже будут результаты.
— Изменит, — рычит раздраженно Сурен, — много на себя берет…
— Приезжай, посмотри, — равнодушно пожимаю я плечами.
Снова смотрю в окно, там моя жена уже покормила моего сына и теперь укачивает его, сидя в удобном плетеном кресле в саду, под раскидистой вишней.
Красивая, такая красивая, что до сих пор торкает в грудь, когда смотрю.
Вспоминаю, как она во время медового месяца спросила меня:
— А почему ты… Почему ты сделал так? В ту ночь? Почему не сказал ничего?
А я…
Я не смог ей объяснить, что у меня слов не было.
И язык, к херам отнимался, когда ее видел.
И в голове пустело.
А все те сдерживающие внутреннего зверя ремни с треском рвались… Она до сих пор не понимает, что сделала со мной. Тогда, той ночью.
Она думает, что я сделал.
А я знаю: она.
Всегда она.
С самого начала.
Я увидел, сошел с ума и протянул лапы, даже не думая…
А она… Шагнула вперед. Ко мне.
Разрешая себя брать.
Отдавая мне всю себя.
А на самом деле, забирая меня себе. Сажая на цепь у своих тонких ног.
И делая самым счастливым на свете.
Я смотрю, как мой сын тянет ручки к ее лицу, а она, улыбаясь, ловит губами маленькие пальчики.
Тесть продолжает что-то бубнить, но шумовой фон воспринимается спокойно, как часть моего мира.
Моей Вселенной, которую подарила мне она.
Просто однажды позволив забрать себя в объятия.