Глава 26. Хорошо, когда все дома

Что должна перво-наперво сделать настоящая домовая, когда вокруг разруха, пострадавшие да болезные? Конечно, прибирать, лечить, кормить и обихаживать. Да и старейший домовой этого мира правду сказал: дом в порядке — и домовому хорошо.

Паркет уже блестел новыми досочками, словно не было и в помине никаких жутких алтарей и пентаграмм. Мага-артефактора Лукерья спровадила за подходящей мебелью, так как Поль все никак не приходил в себя, а Элия, бледная как мел, обхватив себя руками, дрожала словно от холода, сидя на полу.

Сама Лушка пришла в себя быстро, магия дома, как ни странно, никуда не делась. Видимо, алтарь, слабея под напором духов-хранителей, пытавшихся вырваться на свободу, сочился магией, которую и впитал особняк сэн Хейля.

— Вот и чего ты, девка, такая бедовая? — причитала домовая над Элькой, импульсом бытовой магии призвав из спальни одеяло. — Хорошо, конечно, что все обошлось, а ежели бы нет? Как бы я твоим родителям в глаза смотрела? Звала Эличка домовую Лукерью, и нет у вас вашей девочки, потому как все пошло не так? Прости, мол, Арина, не встретишься ты с дочерью...

Домовая сурово хмурилась, запихивая кокон из одеяла и трясущейся девчонки в кресло, которое принес Карл сэн Рэн. Артефактор притащил из холла еще и что-то вроде козетки, на которую бережно уложил сына, прикрыв его снятым с себя пиджаком.

— Арина? — Глаза мисс сэн Хейль стали как две плошки. — Папа звал маму Ари, по-домашнему. Сокращенно от второго имени «Илария». А ты говоришь «Арина». Ты что-то знаешь про маму?

Лукерья не была уверена, чем закончилось противостояние господина сэн Хейля и лжесекретарши на дороге из Забытушек, поэтому страшилась что-то говорить, чтобы не обнадеживать и так болезненную малышку раньше времени.

— Я вот тут, — вовремя вклинился Подкопайло, — значится, травки и всякое на пользу принес. Хозяюшке и молодому сэн Рэну, значится, подлечиться.

Да еще по помещению вдруг поплыли непонятно откуда запахи свежеиспеченного хлеба, наваристого бульона и яблочного компота.

Круто развернувшись на пятках, так ничего и не ответив Эльке, домовая с одобрением и одновременно с испуганным возмущением уставилась на старейшего домового. Ведь не уживаются домовые под одной крышей, где одни хозяева. А раз этот дедок в доме сэн Хейлей готовить может, то выходит, что Лукерья-то тут и вовсе теперь чужая, бездомная. Занял старый домовой место. Еще бы! Магии в доме много, семейство хорошее. А ее, Лушку, к дому так ведь и не привязали.

«Сэн Рэны меня, конечно, пригласят, — сникла расстроенная домовая, наблюдая, как под руками седого дедули уверенно мелькает посуда, — но как же так? Почему?»

— Чавой уставилась-то, молодуха?! — весело подмигнул ей дед Панас. — Дурная голова-то бабья чегось, наверное, себе навоображала? На стол давай накрывай да травы завари. Подлечим, покормим, ну а потом и погутарить можно.

Шевельнув густой белоснежной бровью, он ликвидировал бардак на столе, убрав все ненужное. Тетрадочка Элькиной мамы бережно опустилась девочке на колени.

Домовая в противоречивых чувствах начала стелить на стол пеструю скатерку, когда в спину ей раздалось ворчливое:

— Да никто тоби с этого дому не погонит, дурында! Не майся ужо! Я себе место отыщу, за этим дело не станет. Я же ж к молодежи поближе куда в новый дом, шоб годков, значится, скинуть хоть полтораста. Столько в этой мерзоте просидел, как огурец в банке, ажно прокис. Мне бы развеяться, ну и, значит, шоб мой опыт, а от их уважение!

Элька не поняла, почему старичок говорит про то, что Лушку не прогонят. Конечно, не прогонят, и так еле вернули, но речь о новом месте поближе к молодежи натолкнула ее на мысль.

— Ой, дедушка, а мы тут хотели клуб молодежный открыть! Чтобы за едой с друзьями посидеть, пообщаться и развлечься чем-нибудь. Работать там будем и отдыхать. Может, вы туда домовым захотите?

— О как! — солидно огладив бороду, просиял старичок. — Я, конечно, сперва бы поглядел, насколько у вас там серьезно и каков размах. Но, чую, дело в наших краях неслыханное и дюже завлекательное. Подумаю, внучка, подумаю! Благодарствую за заботу.

Успокоившись душой, Лукерья засияла и закрутилась по кухне как заведенная юла. Дед Панас, чтобы не мешать, отошел к столу, жестом усадив рядом чуть нервничающего огородника.

Лежа головой на коленях отца, тихонько простонал Поль. Домовая метнулась к мужчинам с кружкой только что приготовленного отвара, проведя над ним ладонью, чтобы остудить.

— Поите тихонечко, господин Карл, — подавая посудину артефактору, посоветовала она. — Потом бульончика горяченького надо будет дать.

Сэн Рэн согласно качнул рыжей шевелюрой, в которой за это время стало больше серебра, чем меди, и, приподняв голову Поля, чтобы тому было удобнее, принялся поить сына, как самая квалифицированная в мире сиделка.

На стол тем временем выставлялась еда, и Лукерья уже переливала в графин компот, когда Панас дернулся, прислушиваясь, и, ухмыльнувшись, картинно щелкнул пальцами.

Стол внезапно раздвинулся вместе со скатертью и стоящей на ней едой так, чтобы и кресло с Элькой, и козетка с соседями, не говоря уж о прочих посадочных местах, оказались вокруг него.

— Не серчай, — кивнул Панас дернувшейся от такого проявления силы домовой, — подмогнул немного, шоб не тревожить! Хозяев встречать будем! Подкопайло, поди помоги, ты там начудил с садом-то, — настоятельно велел старик огороднику. — Да и там не просто все. Глянешь — поймешь! Ну и травками озаботься особыми.

Чувствующего себя виноватым из-за дырявой памяти Подкопайло словно ветром сдуло.

— Папа приехал?! — попыталась вскочить с кресла Элька, но ей не дали.

— И папа, и мама! Сиди, егоза, еще упадешь там без сил. Они и сами сейчас не совсем в порядке. Еще и за тебя переживать начнут. — Он погрозил насупившейся девочке корявым морщинистым пальцем. — Лучше вон супа похлебай. Можа, румянец хоть по щекам мазанет.

Словно отвечая на его слова, живот у Элии протяжно буркнул, и девочка, послушно цапнув ложку, с аппетитом зачерпнула ароматное варево. Тем более что в коридоре уже раздалось громкое:

— Карл? Элия?!

И послышались тяжелые отцовские шаги, к которым присоединились шуршащие шажочки Подкопайло и его глухой бубнеж.

В кухню Франц сэн Хейль вошел, бережно неся свою драгоценную ношу. Маленькая женская фигурка, завернутая в оказавшийся в экипаже дорожный плащ, неподвижно замерла у него на руках, только серебристо-белые волосы прядями свисали вниз и колыхались при каждом шаге мужчины.

Хозяин дома с порога внимательно осмотрел помещение, оценив и тоскливо-усталого взъерошенного соседа с полубессознательным Полем, и дочь в одеяле с тарелкой супа. Отдельного внимания удостоилась Лукерья и важный старичок на табурете.

— Здрав будь, хозяин, — первым заговорил дедок. — Извели вы вражину мира этого, что зло творила да намеревалась и вовсе всех извести. Хотела она, чтоб пришли соплеменники ее и поселились здесь как хозяева.

— И тебе не хворать, — с подозрением прищурился Франц, не спеша присаживаться и не выпуская из рук жену. — А ты, часом, не родня голоногому старичку с бородой? Лешему.

— Так мы, духи-хранители, все друг другу родня, — хмыкнул в бороду дед Панас, — и домовые, и полевые. А старейшие так и вовсе побратимы магические. Духов круг. Не слыхал? От ведь, молодежь, и чему вас учат?

Два табурета под его взглядом превратились в небольшую двухместную лавочку, а Подкопайло, крутящийся рядом с хозяином, с почтением пояснил:

— Это, господин сэн Хейль, дедушка Панас. Он старейший домовой этого мира. Он и хозяюшке нашей поможет. Вот тут сейчас снадобья-то нашего намешаем, и все с ней хорошо станет.

Сев на лавочку и продолжая прижимать к себе не пришедшую в сознание Ари, маг, с подозрением покосившись на чужого дедка, поинтересовался:

— Что значит — ваше снадобье?

— Так как же ж! — Подкопайло аж подпрыгнул от такого невежества. — Хозяйка-то, жена ваша, теперь ведь и не совсем человек-то. Она ж берегиня теперь всех духов, и ей, шоб, значится, в полную силу войти, надо зелье специальное. Не для людей, а токмо духам природным ведомое. Иначе не очнется и будет почивать, пока не истлеет, ибо тело человеческое не сможет нашу магию принять как свою.

Маг в панике крепче стиснул свою женщину и, побледнев, уставился на единственную, к кому он мог обратиться за советом и поверить. На Лукерью.

Ведь домовая нашла его Ари, хранила и спасала, а значит, ее мнение было важным.

— Так она станет такой, как вы? — Его охрипший и дрогнувший голос выдавал огромное волнение и нервное напряжение в ожидании ответа.

— Да что ты такое говоришь?! — Лушка понимала, что только твердые и простые слова сейчас дойдут до Франца, который находился уже на грани нервного срыва, боясь, что чудом обретенная любимая опять растворится, исчезнув, чтобы охранять леса и поля. 

— Не станет она духом-хранителем. Она берегиня — хранительница грани между нами и людьми. Когда в мире нет берегини, в него пакость всякая так и норовит забраться да беды творить, потому как ладу и понимания между нами маловато, а иной раз и вовсе нет. Духи-хранители безобразничать и сами могут, ежели без присмотру, а коли еще и люди подначат, то совсем беда. А люди и рады стараться. То лес порубят как попало, то зверье бьют без разбору, то луга портят выпасом скотины безо всякого контроля. А потом удивляются, что звери в лесу лютые больно, грибов и ягод мало стало, а луга бурьяном да чертополохом зарастают вместо травы.

Пока домовая говорила, Панас, споро приняв у Подкопайло узелок, что-то натирал и смешивал в ступке, подсыпал и выдавливал. Свежий аромат луговых скошенных трав сливался с горечью хвои и смолы, тянуло дымком и бодрящей прохладой родника. А через магические очки артефактору было видно, как потоки магии тугими струями, смешиваясь и истончаясь в изящное кружево, наполняют каменный кубок, который старик извлек из-за пазухи.

В торжественной тишине Панас, держа каменную чашу на вытянутых руках, подошел к магу с женой. Женщина распахнула невозможно зеленые, как молодые листочки, глаза и, дернувшись в руках мужа, села.

— Прими, матушка наша берегиня, да пусть силы твои мир принесут всей земле этой. Будь справедлива и к духам, и к людям, да ворогам не спускай, — густым басом заговорил старейший домовой, подавая ей кубок, но, видимо расчувствовавшись, чуть сбился и, когда Арина, забрав посудину, жадно начала пить, сипло добавил, махнув рукой: — А мы, ежели чего, навалимся сообща и, значится, подмогнем всем миром!

Элия, до этого сидевшая тихой мышкой и испуганно разглядывавшая беловолосую и зеленоглазую женщину, не выдержала и тихонько позвала:

— Мама? Мамочка, это правда ты?

Пустой уже кубок выпал из рук берегини и, гулко стукнув каменным боком об обновленный недавно паркет, под ворчание Панаса был им подобран и упрятан обратно за пазуху.

Глаза Арины из сияющих изумрудных самоцветов стали обычного зеленого оттенка, волосы, укоротившись, приняли светло-русый оттенок, а сама женщина, резко вскочив, обежала стол и, упав на колени рядом с креслом дочери, обхватила кокон из одеял, из которого наружу торчала лишь рука с ложкой и встрепанная головенка девочки.

— Доченька! Элечка моя маленькая! — Слезы градом текли по щекам счастливой матери. — Наконец-то, наконец-то ты рядом, моя кровиночка!

Сзади подошел отец и, склонившись над ними, замер, обнимая жену и дочь.

— Не понимаю, почему все плачут, но раз на столе столько еды, то можно я хоть что-нибудь съем? — раздался вдруг голос Поля.

Лукерья, сама вытиравшая уголком фартука выступившие слезы, кинулась наливать очнувшемуся парню суп, попутно впихнув в руку его ошарашенному всем происходящим отцу ломоть пирога с мясом.

— И можно! И нужно! — хлопотала она вокруг стола, наливая и накладывая. — Радость-то какая у нас! Теперь все наладится непременно!

— М-м-м... — Парень, старательно прожевав, проглотил кусок и, наморщив лоб, задумчиво заметил, ткнув куском хлеба в паркет: — А клумба на полу — это по случаю праздника или вместо ремонта тут?

Слезы радости берегини неожиданно проросли на паркете кухни диковинными для этого мира цветами. Лушка с умилением узнавала ромашки, васильки и незабудки, алые наряды маков и золотистые головки купальницы.

Подкопайло вообще брякнулся на корточки, как курица вокруг цыплят, и растопырил руки.

— Ноги, ноги уберите! Не топчите мне красоту! — возбужденно вопил он и начал ворковать с цветами: — Красотулечки мои, вот я вас пересажу куда получше, и наш сад во всем мире самый особенный будет. Лучше всех!

— Вот ведь жадина, — в шутку попытался укорить его мальчик.

— Хозяйственный я! — даже не оглянулся огородник, но, немного помявшись, все же недовольно и едва слышно проворчал себе под нос: — Да поделюсь потом, чего уж там. Годика через два. Али три, может...