Глава 25. Ритул ритуалу рознь!

В ярко освещенной кухне дома сэн Хейлей за замусоренным столом сидели артефактор с сыном и внимательно наблюдали, как Элия, ползая на коленках с веревочками, палочками и мелом, вычерчивает на паркетных досках пола пентаграмму. Девочка успела уже нацарапать столовым ножом намеченные линии и теперь прорисовывала их, сдувая с глаз лезущую прядку волос, выбившуюся из пучка.

— Эль, а зачем ты пижаму надела? — Краснеющий от смущения Поль колупал пальцем крошки хлеба на столе. — И вот это все точно на столе надо было сделать?

Недовольная тем, что отвлекают, девочка подняла на него глаза. 

— Поль, я тебе сто раз уже сказала, что все должно быть так, как тогда! Вот я и пытаюсь повторить! Не отвлекай, лучше лука почисти. — Она опять склонилась над чертежем, не заботясь о своем пижамном виде и сердито размышляя: «Брюки чуть коротковаты, но все вполне прилично. Цвет, конечно, розовый, но ведь господин сэн Рэн ничего не сказал. Чего Поль-то прицепился? У самого две сестры, пижам не видел, что ли?»

Господину сэн Рэну было не до препирательств сына с маленькой хозяйкой особняка. Мужчина с очками-артефактом на носу внимательно следил, как с появлением новых знаков начинает светиться пол и линии расходятся далеко за пределы еще не законченной пентаграммы девочки. Стены кухни словно начали дышать, покрываясь рябью, но дети, не имея специального артефакта, ничего этого не замечали и продолжали спорить.

— Лук-то тебе зачем? — Парень сунулся к овощному ящику и, выудив овощ, покрутил в руках. — Ты тогда и лук есть пыталась?

— Я тогда плакала сильно. — Элька дочертила последний знак и торжественно поставила ботинок в центр рисунка. — Лук мне порезать надо, чтобы слезы были.

Фыркнув, Поль швырнул луковицу обратно и нахмурился.

— А ты, например, лучше подумай о том, что мадам Лукерья больше никогда не вернется! И клуба у нас не будет, а твой отец женится на какой-нибудь чужой тетке и отправит тебя в школу-интернат.

Но слезы, на которые так надеялся рыжий сосед, у Элии так и не появились. Девочка только сжала кулаки и, выпрямившись, встала у стола, тоненькая, как натянутая струна, в своей нелепой пижамке, из которой уже выросла.

— Не будет такого! Ясно?! — почти прокричала она в лицо растерявшемуся пареньку. — Лушенька вернется, и папа! И маму найдут! Не хочешь помогать, так сама справлюсь!

— А ну, тихо, — веско, хоть и негромко, вклинился в ссору артефактор. — Замрите оба. Не могу понять, что здесь творится, но явно что-то происходит.

— Как происходит? — растерялась девочка, потеряв весь свой воинственный пыл. — Я же еще даже не звала.

— И чегой-то вы тут творите? — Ворчливый голос, раздавшийся от окна, заставил всех вздрогнуть. Заспанный огородник с всклоченной мокрой бороденкой и сырой шляпой набекрень сидел на подоконнике, поджав ноги, с которых ручейками текла вода, и разглядывал кухню, будто видел ее впервые. — Поспать не дали, чегой-то магичат, что на весь сад так шибануло, что меня аж в прудик закинуло!

— Ура! Дядечка Подкопайло, — кинулась к огороднику Элька, — мы Лушеньку в башмак хотим опять позвать!

Поль молча вытащил из ящичка и протянул мелкому, промокшему насквозь мужичку кухонное полотенце.

— Благодарствую, — кивнул парню огородник. — А обувку-то откуда взяли? Другая ведь не подойдет.

— Так это пара тому, первому, — объяснила довольная, что огородник проснулся, Элька. — Они же наверняка связаны, раз парные, эти ботинки. Только вот я еще не звала Лукерьюшку, а господин сэн Рэн говорит, что что-то странное происходит!

— Правду бает архтефахтур, — кивнул огородник, вытираясь и отжимая бороду. — Чегой-то сильно магическое, но вот какое — не скажу... — Он почесал бороденку, отчего та взлохматилась мочалкой, и, махнув полотенцем в сторону пентаграммы, самоуверенно заявил: — Ты бы, девочка, позвала уже, а то хто его знает. Могет, и сработает как надо, а ежели не так, то вон пусть соседи караулят. Стало быть, ежели что плохое, так пусть магичат, шоб изничтожить. 

Карл сэн Рэн не успел даже рта раскрыть, как девочка послушно кинулась от окна к пентаграмме и, зажмурив глаза, с надрывом громко зашептала:

— Лушенька, милая, вернись к нам домой! Я, как хозяйка нашего дома, приглашаю тебя и прошу вернуться! Этот ботинок совсем как тот. — Элька неожиданно, как от толчка, упала на колени, и слезы потекли из зажмуренных глаз сами собой. — Ты же должна почувствовать, как мне тебя не хватает! И домику нашему тоже...

Девочка сквозь закрытые веки не видела, как башмак, словно пинком снизу, вышвырнуло из пентаграммы. Поль, как заправский голкипер, успел ухватить ботинок в воздухе, не дав ему вылететь в сад через окно. По центру пентаграммы беззвучно пошла трещина, и появились ядовито-зеленые всполохи тумана.

Артефактор моментально оказался рядом с девочкой и, подхватив ее на руки, прыжком переместился к двери.

Поль в обнимку с ботинком и огородник, стоящие у окна, уставились на все расширяющуюся трещину, куда стали обваливаться куски трескающегося паркета. С другой стороны, от двери, на происходящее смотрел сквозь очки артефактор, держа на руках открывшую глаза и вцепившуюся в него от страха Элию.

Зеленая гадость пыталась расползтись по кухне, но вокруг, мигая и посверкивая, стали возникать огоньки. Они, кружась, словно сгоняли туманную пакость в кучу, и та, возвышаясь над трещиной, внезапно стала обретать форму.

Из разлома столбом вылез странный предмет из дерева, камня и воды. То тут, то там через него проступали искаженные, страшные личины. Каменные, деревянные, с сочащимися по ним водными струями, которые, неожиданно вспыхивая огнем, превращались в пар и снова становились зелеными клубами тумана.

Огородник, тоненько, по-бабьи, вскрикнув, тут же превратился в ушастого ежа и попытался дать деру через окошко, но запутался во влажном полотенце и затаился на подоконнике, дрожа под тканью. Из складок выглядывали только пуговки черных глаз, да острый зеленый носик нервно дергался, принюхиваясь к происходящему.

— Алтарь ордена. — Карл сэн Рэн задвинул за спину девочку и обеспокоенно посмотрел на сына, стоящего на другой стороне кухни. — Поль, попытайся как-то выбраться в сад. У тебя магия еще не проявленная, и это опасно, алтарь использовали для вытягивания детской непроявленной магии!

— А мне? — тихонько дотронувшись до локтя мужчины, спросила Элька из-за спины мага.

— Проявленных магов в жертву не приносили. По крайней мере, я таких случаев не знаю. По каким причинам — тоже неизвестно, вероятно, она не подходит или может сбить магию алтаря.

Настороженно глядя на торчащий посреди некогда уютной кухни уродливый столбик, артефактор пытался вспомнить, что у него есть с собой подходящего для защиты себя и детей.

И точно уж никто не ожидал, что девочка, словно сойдя с ума, вдруг кинется к жуткой скульптуре и, обняв ее руками, заговорит:

— Духи-хранители, вас ведь там много-много злыдни запечатали. Вы ведь сильные, и вы там вместе. Я зову вас всех, как хозяйка этого дома и житель этого мира. Вы нам тут очень нужны! Нашим рощам и лесам, рекам и озерам, жителям и их домам, полям и лугам. Придите на мой зов, вы ведь приходите, когда вас зовут. Помогите покарать зло и спасти магический баланс нашего мира. И Лушеньку мою спасти. И папу. А еще отыщите мою маму. Мне и всем тут вы очень нужны!

С каждым словом ее голос становился все тише, и она, бледнея, стала оседать. Поль, наплевав на предостережение отца, кинулся к Эльке, которая за эти несколько дней перестала быть для него просто соседской девчонкой.

У Карла, казалось, ноги к полу приклеились и весь организм закаменел, будто зачарованный. Мужчина не мог пошевелиться и с отчаянием наблюдал за детьми, которых не уберег. Единственный сын добровольно коснулся проклятого алтаря, привалившись к нему плечом, а дочь соседа, которую он обещал защищать, белая как мел лежала без сознания рядом, поддерживаемая парнем.

— Да помогите же нам! — хрипло пробормотал Поль, понимая, что из него словно тянут силы. — Вы же хранители, вот и вернитесь хранить и защищать!

Огоньки, метавшиеся по поверхности алтаря как светляки, вдруг скользнули к мальчику и вонзились в то место, где он прижался плечом к алтарю. Жуткий вой, пощелкивание и треск, раздавшиеся за этим, оглушили всех присутствующих, а вспышка сонма лучей, пронзивших уродливую мешанину камней и дерева, ослепила глаза.

Только замотанный полотенцем огородник смог увидеть, как чудовищно искаженные лица и морды на алтаре сверкнули глазами, а потом истаяли, превратившись во множество крошечных сияющих воронок. Они дружно схлопнулись над головами детей. Алтарь исчез, и Поль с Элькой, повалившись навзничь, теперь лежали на полу сломанными куклами почти на самом краю провала.

Артефактор у двери смог наконец-то пошевелиться и, протирая глаза, неуверенно переставлял ватные ноги, пытаясь добраться до сына и девочки.

А на подоконнике рядом с холмиком из полотенца что-то зашипело и завозилось.

Ежик дернулся, силясь разглядеть очередную неведомую опасность, и глаза его расширились от удивления. Рядом на окошке валялся оставленный Полем ботинок, а из него торчал полосато-хвостатый и очень знакомый кошачий тыл.

Раздраженно дергая хвостом и упираясь задними лапами, из башмака выбралась взъерошенная и местами облезлая кошка. Шерсть висела клочьями на боках, покрытых мелкими мокнущими язвочками. Ошалелый бешеный взгляд зверька окинул разгромленную кухню и остановился на детях. Истошно мявкнув, кошка одним прыжком перемахнула с подоконника на стол, потом, припадая на израненные лапы, спрыгнула на пол и, кинувшись к Эльке, принялась вылизывать бледное личико. Рядом на колени опустился Карл сэн Рэн, вцепившись в сына и пытаясь оттащить его от провала в полу.

— От дурынды малолетние, — гулко фыркнуло снизу из трещины. — Ладно человек несведущий, но вот от вас, молодежь, такого не ожидал.

На краю провала, балансируя на обломанной паркетине, появился румяный дедок в холщовой рубашке и домотканых штанах. За нарядным, вышитым алым гарусом поясом торчала деревянная расписная ложка, туда же был заправлен и кончик длинной белоснежной бороды.

— Полно уже хозяйке лицо мочить, — сердито попенял он Лукерье. — Совсем ополоумела, что ли? Домом займись! Порядок в доме — здоровый домовой дух! Всему-то вас учить, непутевых, надо.

— А ты, мил человек, — ткнул он пальцем в артефактора, — дитятю-то не трожь покамест. Магии в него много бесхозной вошло от погибших тогда. Парню покой нужен, а как очнется, кормите без устали, пока аппетит не пропадет! Иначе калекой станет. Запомнил? — Зеленые, как изумруды, глазки из-под кустистых седых бровей сурово оглядели ошарашенного сказанным сэн Рэна. — Шоб кормили аки гуся к празднику!

— Дедушко Панас?! — С подоконника свалился еще не до конца выпутавшийся из полотенца, но принявший нормальный вид Подкопайло.

— А ты, дурень косорылый, пошто все чуть не испортил?! — напустился на него старичок, от души огрев вытащенной из-за пояса ложкой. — Тебе ж и надо-то было предупредить здешних, шоб звали нас и зовом вражью ворожбу истончили! А он, значится, незнамо чем тут занимался!

Огородник, прикрыв глаза, щупал наливающуюся на лбу шишку и причитал:

— Так я же ж не помнил, запамятовал и спал вроде ж. А потом вспомнил, но не то. А потом сад защищал и опять, значится, спал. Не виноват же ж я, деда-а-а...

— Как есть дурень молодой, память как у трясокрылки на скачок до посвисток... — спрятав ложку за пояс, пробурчал дед.

Он оглянулся на домовую, которая, став собой и прижав ладошки к полу, поглаживала исковерканный паркет. Трещина зарастала прямо на глазах, и щепки, превращаясь в аккуратные досочки, становились на место.

— Вот! Сразу видно, шо настоящая домовая, — ухмыльнулся Панас в бороду. — Молодая, конечно, есчо и на эмоциях не туды ползет, куды надо, но, значится, толк-то выйдет. Годков через двести, думаю, ужо хороша будет.

— А вы, простите, сами кто будете? — Карл наконец пришел в себя и, положив голову бессознательного сына на колени, просверлил по-хозяйски командующего старичка взглядом исподлобья.

— Хе-хе. Старейший домовой дух я, юноша! — Дедок ткнул пальцем в ложку за поясом. — Совсем темные вы, видать, стали, шо старейших не признаете. Но берегиня объяснит да растолкует. Может, и наладится все.

— Так берегиня же легенда. — Огородник, забыв про шишку, выпучил глаза и открыл рот.

— Прикрой кормильца-то сваво, ишь, раззявил как на соседский каравай, — хихикнул Панас. — Была легенда, а тепереча самая что ни на есть быль! Ибо старая и молодая, не нашего мира и не чужая, с магией, слившей два мира, и утрату всего перенесшая примет знания и снова соединит духов и мир в гармонии всего сущего!

Торжественные слова были прерваны тихим счастливым всхлипом очнувшейся Эльки:

— Лушенька...

Лохматая крошечная женщина в ободранном платье, со ссадинами и болячками, и бледная как мел девочка, трясущаяся от слабости, сидели на восстановленном полу в обнимку и рыдали от пережитого ужаса, от счастья и от болезненной усталости.

— Бабьи слезы — души облегчение, — махнул на них рукой старейший домовой. — Сегодня их еще столько будет. Вот скоро новостей привезут, и они опять рыдать почнут, до утра не успокоятся.