8

Следующие несколько дней прошли в каком-то тумане самоистязания. Я мысленно проигрывал тот вечер снова и снова, и с каждым разом моя вина росла как снежный ком. Как я мог быть таким слепым? Таким чёрствым? Я хранил этот склеп, этот мавзолей своей прошлой жизни, как сумасшедший, цепляясь за пепел, когда рядом уже разгорался живой огонь. И я позволил этому пеплу засыпать глаза Ане. Я видел её взгляд, когда она вышла из той комнаты – не просто обиженный, а опустошённый, уничтоженный. В нём читалось предательство. И она была права. Я метался по квартире, не в силах ни работать, ни есть. Рука так и тянулась к телефону: позвонить и объяснить. Но что я мог сказать? Все слова казались оправданиями, жалкой ложью. Я чуть не разбил экран, швырнув телефон на диван, когда в отчаянии закрыл лицо руками. И тут он завибрировал. Одиночное, короткое сообщение. От Ани. Сердце упало в пятки, а потом подскочило к горлу. Я боялся читать. Боялся окончательного «прощай». Но я был обязан. «Олег, я, наверное, вела себя слишком резко. Мне жаль. Просто было очень больно и обидно. Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Пожалуйста, не звони. Дай мне просто время». Я перечитал сообщение раз десять. В каждом слове сквозила такая боль, такая выстраданная попытка быть сильной и справедливой, что у меня перехватило дыхание. Она извинялась. Она, которую я ранил до глубины души, просила у меня прощения за свою «резкость». Во мне всё сжалось от стыда. Я ответил коротко и честно, как только мог. «Аня, прости меня. Ты не должна извиняться. Никогда. Я дам тебе столько времени, сколько потребуется. Я подожду». И я начал ждать. Чтобы не сойти с ума, я ударился в работу. Завал был спасительным. Проекты, встречи, переговоры – я погрузился в них с головой, как в ледяную воду, пытаясь заглушить голос совести и нарастающее, щемящее чувство пустоты. Сначала я думал, что тоскую по тому самому спокойствию, что она дарила. По тому уюту, который исчез из моей жизни вместе с ней. Но однажды, застряв на работе допоздна, я поймал себя на мысли. Я смотрел на залитый ночными огнями город и представлял не её тихую улыбку, а её глаза – полные решимости, когда она говорила о своей работе в пансионате. Я вспоминал, как она смеялась над какой-то моей глупой шуткой в кино – негромко, но так заразительно. Я вспомнил, как она, смущаясь, поправляла прядь волос, и как мне хотелось протянуть руку и сделать это вместо неё. И тогда меня осенило. Это была не абстрактная тоска по доброте. Это была конкретная, острая, физическая тоска по Ане. По её настоящему, живому присутствию. По тому, какая она есть без всяких сравнений. В тот же миг в памяти всплыл образ Вероники. Я ждал боли, щемящей ностальгии, укола старой любви. Но… ничего. Лицо в памяти было красивым, как картинка из глянцевого журнала. Безжизненной. Я пытался вызвать в себе хоть каплю того отчаяния, что терзало меня после её отъезда, но натыкался лишь на пустоту. Я носил эту боль как трофей, как оправдание своим неудачам. Это был музей моих страданий, а я – его единственный смотритель. И всё это время рядом была Аня. Настоящая. И я мог потерять её из-за коллекции пыльных воспоминаний. Решение созрело мгновенно, ясно и бесповоротно. Я сел в машину и поехал в мамин дом. Она, к счастью, была у соседки. Мне не нужно было объяснений. Я вошёл в ту самую комнату. Впервые за долгое время я посмотрел на неё не как на святыню, а как на склад хлама. Дорогого, болезненного, но хлама. Я взял большую коробку из гаража и начал методично, без всякой ностальгии, сметать в неё всё: дорогие шарфы, которые пахли уже не ею, а пылью, её незаконченную книгу, старые открытки с пафосными словами, которые сейчас казались пустыми. Я содрал со стены тот самый холст – эту «идеальную» фотографию. Он смотрел на неё с обожанием – тот, прежний, глупый Олег, который не знал, что такое настоящее счастье. Я вынес коробку в сад, к старой металлической бочке, которую мы использовали для сжигания листьев. Без колебаний, без последней рюмки «на посошок» по прошлому, я швырнул всё это внутрь. Платье, фотографию, безделушки – всё, что годами тянуло меня на дно как якорь. Я плеснул немного бензина из канистры для газона и чиркнул зажигалкой. Огонь охватил коробку с сухим, яростным треском. Пламя взвилось высоко, жадно пожирая шелка, бумагу, краску на холсте. Оно пожирало мою старую боль, мои иллюзии, моё оправдание для собственной закрытости. Я стоял и смотрел, как жар опаляет лицо. Внутри не было боли. Было очищение. Каждый треск – это был щелчок замка, открывающего меня для новой жизни. Когда огонь утих, оставив лишь горстку пепла, я почувствовал небывалую ранее лёгкость. Якорь был сброшен. Я поставил точку. Не в отношениях с Вероникой – они закончились давно. А в своей зависимости от этой истории. Теперь я был свободен. Свободен ждать её. Свободен бороться за неё. И я был готов ждать столько, сколько потребуется. Потому что теперь я понял: всё это время я тосковал не по призраку из прошлого, а по Ане. Единственной и настоящей.