ГЛАВА, в которой финалы…

Глеб сидел перед экраном и наблюдал за словом «Финал», после которого, должно было последовать первое предложение, когда раздался звонок в дверь.

Стоит отметить, что день в целом вышел насыщенным, неспокойным, и долгожданные выходные оборвались раньше, чем планировалось. Первым большим делом была истерика Ани по телефону. Она просила забрать Лёшу от бабушки, которая накормила мальчика "Скиттлзом". Теперь Лёша сидел на кухне с альбомом для рисования и Тоней. Потом Евгеша ныла в трубку: отчитывала за Сашу (она считала, что Глеб просто заболел), жаловалась на Игорька, снова отчитывала, но теперь восторженно и притворно. Глеб всё ей рассказал, под честное слово, и она всё поняла, оставив за собой право припоминать и дразнить.

Он не писал Саше, и она не писала ему. И он опять не мог написать ни строчки. Дурной знак. Как оставленная в ванной зубная щётка или пачка зелёного чая, который никогда у Глеба по доброй воле не появился бы.

В дверь позвонили, а Глеб привычно не посмотрел в глазок. В такое время наведаться могла, разве что Евгеша.

За дверью в свитере, который не снимался даже в "бабье" лето, стоял отец. С рукописью Глеба в руках…

Сердце недовольно завозилось, выгнав по венам слишком горячую, по всем нормам, кровь. Будто папа с собрания пришёл, а в дневнике двойка!

— Я ещё не придумал финал, — вместо приветствия сказал Глеб. Отец хмыкнул, вошёл и бросил рукопись на тумбу в коридоре.

— Я знаю, как может закончиться роман!

Они говорили впервые за много лет и Глебу было страшно. Он забыл, что отец в его жизни есть. И забыл какой он. А он совсем не изменился, и от этого на душе отчего-то потеплело, тронув старый лёд обиды.

— Ну? — Гаркнул Евгений Викторович исподлобья оглядывая скромную обитель сына. Он не был в этой квартире, не знал даже, где она находится.

— Глеб? — тонкий голосок Лёши, а таким его голос становился при посторонних всегда, донёсся из коридора. Мальчик стоял в дверях, не решаясь войти.

— А это кто? — громко осведомился отец. Он сидел на стуле, который Саня поставила, чтобы обувать свои шпильки, широко расставив локти и низко опустив голову.

— Я его сын! — Гордо сказал Лёха и задрал нос. Он всегда этим гордился, с тех пор как Аня и Глеб принесли домой официальный документ, который чётко сообщал: Глеб теперь папа Лёши.

— Лёха, иди поиграй, хорошо? — мальчик по серьёзному тону Глеба понял, что это не шутки и нужно идти. Он удивительно точно чувствовал настроения отчима и не обижался порой даже на самое резкое слово. Знал, что порой взрослые вопросы важнее и нужнее детских, а если проблема настолько серьёзна, что ждать не может, нужно идти во что бы то ни стало. Так учил Глеб, и этого никогда не понимала мама. Выдохнув, мальчик посмотрел на Тоню, и то ли по движению её ушей, то ли по беспокойному хрюканью, решил идти до конца.

— Глеб, звонила мама. Она меня забрать хочет, но я не хочу. Попроси её, пожалуйста! Я совсем не хочу туда… — Лёха кашлянул, он чуть было не заплакал, но сдержался.

Через двадцать минут бурных разборок по телефону Леху отстояли. У Ани семь пятниц на неделе, и оказалось, что с матерью она прямо-таки по-настоящему поссорилась и даже решила собрать шмот и вернуться домой "насовсем". Болел за общее дело даже переставший уже хмуриться Евгений Викторович. За недолгий разговор он пригляделся к ребёнку и, в общем, решил, что парень толковый, не сопливый и нужный семье.

Евгений Викторович был главой семьи в том смысле слова, который вкладывался в него в те далёкие времена, когда отца называли «тятенькой» или «батюшкой», обращались на «Вы» и кланялись, выходя из-за стола. Под его мудрым, тяжелым взглядом всё начинало работать, запускался «семейный механизм» и под это влияние невольно попадали все.

Лёха смотрел на мужчину с неподдельным восхищением, но страха не чувствовал, ему было интересно. Он знал, что уже может спокойно идти играть, но не мог оторваться от незнакомца.

— Лёх, иди, всё хорошо! — Глеб потрепал его по голове, и мальчик согласно ушёл, всё ещё оглядываясь через плечо. — Ты его поразил.

— Хороший парень!

— Зачем ты тут?

— Я прочёл, — отец кивнул в сторону рукописи, лежащей на столешнице.

— И?

— Плохо! — Гаркнул отец и откинулся на стуле, — плохо, пока нет финала! Это никуда не годится, ты же понимаешь?

Глеб кипел. Он не видел поддержки. Снова. Он видел критику и хотел было начать оправдываться, но вовремя замолк. Отец поднял руку и продолжил.

— Ты можешь погубить все, а можешь сделать гениальное произведение если закончишь его правильно. Сам знаешь. Итак, рассуждаю вслух, — отец взял рукопись, которую принёс с собой, сверху, на пачке распечатанного текста, лежал лист, исписанный от руки. На испещрённом текстом листе угадывались знакомые Глебу имена его героев. Отец конспектировал. От руки. Его стиль. — Твоя героиня, Эмма. Ты раскрыл её от и до, характер, привычки, докопался до её худших черт, эдакая Ребекка*. Но ты же хотел не этого? Я прав? — Тон отца был напряжённым и строгим, будто он отчитывал Глеба за что-то, хоть в сущности это было не так, да и не могло быть. Но именно таким тоном он когда-то говорил с пришедшим за полночь, немного пьяным сыном. И таким тоном разрывал их отношения после того, как «наследник» отказался писать очерки и романы, углубившись в прибыльную и популярную макулатуру.

— Прав. Но я не знаю, в чём тут соль. Я не думал над этим, чтобы не дать читателю ни одной подсказки. Готовился к какому-то шокирующему финалу и… ничего, — Глеб встал и открыл холодильник, погремев там, он достал две бутылки тёмного пива и поставил одну перед отцом. Тот задержал долгий взгляд на своей и слабо кивнул. Он не знал ещё, как относится к взрослому сыну, можно ли с ним выпить пива, говорить серьёзно. Не укладывалось в голове. Из максималиста, молодого и вспыльчивого сына, вырос мужчина. Учитель. Отец.

— Чего ты хочешь от финала? Хотя, стой. Я всё проговорю. История начинается с того, что четверо мужчин обсуждают покойную. Трое — её бывшие. Сэм, Скотт и…

— Нейтан.

— Да, верно, Нейтан. Четвёртый — её любовник. По порядку: Скотт — её первый парень. Озлобленный, он не любит её, но любил, вероятно, любил сильно. Он зол на неё за то, что она умерла, за то, что он вынужден это видеть. Он её ненавидит. Неприятный и безнравственный. Нейтан. Красавец, философ. За добрым и проницательным видом скрывается полное отсутствие истинных чувств и эмоций. Он — пустая привлекательная оболочка. Сэм. Любил её сильнее всех, чувствовал её больше других, понимал. Мистер «Идеальный», совершенный, лучший парень. И, наконец, Он. Йен. Действительно знал Эмму, единственный, кого она по-настоящему любила. Человек, которому нельзя доверять. Каждому она была верна, каждого любила по-своему. Ни у кого из них нет причин её ненавидеть, кроме Скотта, который по нелепой случайности так к ней относится, повода на самом деле у него нет. Вместе они нарисовали нам истинное лицо Эммы, но в чём секрет?

— Может, причина смерти? Может, это был не рак?

— Слабо! — Категорично качнул головой старик и поставил на стол бутылку. — Может у неё был… ребёнок?

— Нет. Это не касается истории.

— Верно.

— Может… — отец поднял голову, но Глеб сам опроверг собственную идею.

— Что-то, что всё перевернёт, Глеб!

— Тайна в её жизни?

— Возможно… Последняя сцена, которую ты написал. Они все сидят за общим столом во время прощального обеда…8c847c

Слова отца не закончились ровным счётом ничем, никакой мысли или зацепки, и потянулись долгие минуты поиска. Лёша уснул на диване, заурчала кофеварка, табачный дым взвился спиралью из тлеющего уголька. «Может», «а может», «быть может» — ежеминутно они начинали с этого слова речь, которой не суждено было завершиться.

Оба были погружены в мысли, мусоля уже смятые листы. Звонок в дверь вывел из оцепенения, и Глеб хмуро обернулся, будто был способен видеть сквозь стены.

— Я открою! — пискнул проснувшийся Лёха и быстрее Глеба щелкнул замком. — Саша!

От этих четырёх букв, сложившихся в имя, у Глеба чуть ударила в голову кровь.

— Саша?

— Зд…равствуйте… — тихо произнесла она и поджала губы. — Мы договаривались, помнишь?

— Помню, — кивнул он растерянно. — Вернее, напрочь забыл.

Отец изучал Сашу, так, как пару часов назад смотрел на Лёшу.

— Быть может, она поможет нам? Мне кажется, наши мозги ссохлись, как корки старого батона! — отец достал из пачки сигарету и, щурясь, прикурил.

— Помощь? В чём? — Саша спрашивала пожилого мужчину, имя которого силилась вспомнить, она поняла, кто это, но не понимала, почему он сидит на кухне Глеба.

— Евгений Викторович, — хмыкнул отец, представляясь Саше, и указал рукой на стул напротив себя. — Читали ли Вы эту рукопись?

Он говорил нарочито вежливо, с иронией, издёвкой и недоверием. Глеб молчал. Не то чтобы он оставлял Сашу на произвол судьбы, просто не вмешивался, пока ситуация была под полным контролем, не провоцировал своего старика.

— Да, читала…

— И что думаете по поводу финала?

Вопрос разжёг в Саше интерес. В своих мыслях она часто представляла, как ее спрашивают о подобном. Историю она не просто читала, и читала с восторгом, но отсутствие финала, эта недосказанность мучили её воображение. Она нередко задумывалась, как бы закончила это сама. Мысленно, по дороге домой. Когда заканчивала читать очередной фрагмент для его "вдохновения".

— Его нет?.. — Саша прокашлялась и жалобно посмотрела на Глеба, она боялась говорить, но в то же время поняла, что, если она не скажет сейчас, потом будет жалеть и прокручивать в голове этот разговор. — Вернее. Не знаю, а не может быть так, что вся эта история просто плод больного воображения Эммы? — Оба повернулись к Саше. — Не знаю, может она вообще жива?

— Нет, — Глеб покачал головой, а Саша кивнула. Как её идея могла понравится состоявшимся авторам? Её это немного разочаровало, но глаза Евгения Викторовича смотрели на сына недовольно.

— Почему нет?

— Отец, мы это обсуждали уже, — Глеб нетерпеливо качал головой, призывая его слушать. Идея в его голове была такой просто, шокирующе верной. Он не знал, откуда она взялась, слова Саши не несли ничего нового. Просто мысль, которую вдоль и поперёк обсудили уже трижды за этим столом. — Нет, Эмма умерла, но эти мужчины, эта толпа скорбящих, Амстердам. Всего этого нет. Она умерла в простом местном хосписе, в окружении старой тётки и санитарки. Эти мужчины, они были. Но были больными мальчишками из соседних палат. Безнадёжно больными. Первым умер Скотт, потому она сделала из него своего первого парня. Она описывала его озлобленным, очень умным, но опустившимся в её глазах. Не симпатичным. На деле же, он просто не выдержал боли и покончил с собой, она расценила это как трусость и сделала его самым мерзким из парней. Нейтан умер немногим позже. Он принимал болезнь легко и… я не знаю…

— Бесчувственно, — закончил мысль отец. — Допустим, что он не щадил своих родных, всё время менял своё мнение. То он стойко и философски смотрел на происходящее, то жаловался и превозносил свою ношу. Не жалел окружающих, выставлял свою боль напоказ и делал из себя великомученика с лицом воина!

— Да! Так и есть! — Глеб стал ещё более нетерпеливым, Саше казалось, что он боится, что всё забудет, и она стала быстро чиркать карандашом на оборотной стороне листа, конспектируя то, что обсуждали писатели. — Сэм, разумеется он был самым положительным. Он поддерживал её, они часто общались, и она считала, что влюблена в него. Платоническая любовь, основанная на дружбе. Он поддерживал родных и всегда делал вид, что ему чуть лучше, чем есть на самом деле. — Все кивали, Саша быстро-быстро писала неровным почерком, — но Йен. Всё не должно быть так просто.

— Он унижал её. И она в тайне хотела, чтобы на самом деле он её любил. Он вообще не был болен. — Предположила Саша, не отрываясь от листочка, на котором дописывала последние слова о Сэме.

— Как ты сказала? Унижал? — спросил Глеб.

— Ну да, почему бы и не так. Все трое жалели и сопереживали. Она, может, и не состояла с ними в отношениях, как того хотела, но контактировала с ними. Они понимали её боль, они сами болели. Почему бы Йен не стал единственным, кто не жалел бедную больную раком девочку? Может хм…

— Он был болен тем же раком, что и она. Та же форма, та же стадия. Он должен был понимать её лучше всех, но специально злил её, принижал её страдания, смеялся над ней. — Глеб смял лист, лежащий перед ним, он уже несколько минут наблюдал за тем, как быстро Саша исписывает бумагу, мысленно благодаря её за это.

— И он умер в то же время, что и она. Может, на следующий день, может в день похорон. Возможно он даже попрощался с ней? — Отец был доволен. Финал складывался. Просто фантазии жалкой больной девочки. Чистой и наивной мечтательницы.

Саша гордо смотрела на листочек с каракулями. Новая книга. Настоящая. И она делает её конспект.

И Эмма умерла. И всё было фарсом. Всё было очень-очень просто.