Глава 14

Артем

Она скрылась на лестнице, а я еле удержал себя, чтобы не пойти следом. В ней будто магия, сшибает всю осознанность. Почти всю, — я всё-таки остался ждать её в холле.

Эля скоро вернулась.

— Вот, — сказала она, протягивая мне спичечный коробок.

Я взял его и ткнул пальцем, открывая. При виде содержимого мой мозг засигналил красным, как маячок службы безопасности. Передатчик! — мигом понял я.

— Откуда он у тебя? — резко спросил у Гаечки.

— Из твоей комнаты. Я же сказала... А что там? — она с любопытством глянула в коробок. — О, не спички...

Я схватил её за руку и потянул в сад, сунув спичечный коробок в металлическую лейку на узком подоконнике у двери.

— Ты куда? — опешила она, едва успевая за мной.

Мы вылетели на террасу. Я внимательно осмотрелся. Только сверчки и цикады трещат. Гаечка непонимающе хлопала ресницами.

— Что случилось? Что там было? — обеспокоенно спросила она.

Только на улице, отойдя на дорожку, окружённую гущей розовых кустов почти с человеческий рост, я остановился. А затем ответил:

— Устройство для прослушивания. Кто сказал тебе поселить меня в эту комнату?

— Никто, — продолжала растерянно моргать она. — Это последний номер, который остался свободным к твоему приезду... Сначала я поселила туда Милану, но она так возмущалась тем, что бачок течёт, что я её пересилила наверх. Мне было по сути всё равно, кого куда селить...

— Милана, значит, — нахмурился я. — Ясно. Не все Барби одинаково наивны... А кто ещё заходил в мой номер?

— Я, — растерялась Гаечка. — Зоя Петровна и ты...

— А урод этот?

— Игнат? Которого ты прогнал?

— Да.

— Не знаю. Вроде бы он дальше холла на первом не заходил... Но мне показалось, что у него были ключи.

Я поджал губы, судорожно соображая. И вдруг она сказала:

— Не переживай, наверняка это не тебя прослушивали. Ты же попал в тот номер совершенно рандомно. Может, это владелец гостиницы поставил устройство.

— Владелец?! — от удивления я едва не крякнул.

А Эля на голубом глазу, как первоклассница любимому учителю, заявила:

— Мы же не знаем, кто он. Вдруг новый владелец — муж Миланы? Или бой-френд ревнивый? Задумался такой: "Что за ритрит? Зачем ей какой-то семинар, когда у неё всё есть?!" Взял и купил по бросовой цене гостиницу, натыкал жучков и следит.

Я моргнул. Ничего себе воображение! Было бы смешно...

— А вообще это уже не шутки, — серьёзно сказала Эля. — Я прямо сейчас звоню и пишу тем самым, с сайта гостиницы, и ставлю ультиматум: пусть приезжают и разбираются.

— А как же твоя подруга? — исподволь спросил я. — Ей от этого хуже не будет?

— Хуже будет всем, если не разобраться. Я ничего не понимаю в шпионских играх, а те, кто понимают, — к примеру, полиция, — будут разговаривать с владельцем или доверенными лицами. Так пусть они едут и берут ответственность, а не ты. Ты йогой приехал заниматься, и просветлением! А отдуваются должны те, кто деньги в недвижимость вложил!

Мда, неоднозначно-то как...

Розы за спиной Эли колыхнулись тёмно-красными соцветиями, а она сама так искренно смотрела мне в глаза, что в каждое её слово поверилось. В голове с облегчением пролетело: "Не врёт. Не причастна. И в самом деле не знает".

А фото с Иванченко? Ерунда! Мало ли с кем она могла обниматься на вечеринке в Москве? Я вон с кем только не обнимался! И вообще Москва маленькая, плюнь — попадёшь в знакомую физиономию. Настроение неожиданно взлетело, а то, что Эля была взволнована и даже расстроена за меня выглядело настолько мило, что я и сам растрогался. Боже, все святые и санньясины, как же трудно было не поцеловать её прямо сейчас!

Я засунул руки в карманы и заявил как можно более равнодушно:

— Всё равно без службы безопасности мы не обойдёмся. Думаю, гости у нас ещё будут. И не раз.

— Ты про Игната?

— У него явно были ключи. И план. Надо же кому-то из него всё это вытряхнуть, — хмыкнул я и зачем-то пошутил: — И тебя тоже проверить надо...

Лицо Эли вытянулось.

— Что ты имеешь в виду?

— Что ты стала лже-хозяйкой гостиницы при сомнительных обстоятельствах... И ты — самая подозрительная личность, особенно учитывая то, что такая привлекательная.

Я улыбался, но шутку Эля не оценила. Внезапно с дружелюбием каменной стены она процедила:

— Конечно, господин миллиардер, вызывайте всю свою королевскую рать: пусть проверяют. Может, тоже заодно просветлятся. Думаю, что мы всё обсудили. Доброй ночи!

Она протопала мимо меня, как мимо врага народа, в сторону веранды. Я окликнул её:

— Я же пошутил!

Она резко обернулась и сказала:

— А я нет. И вообще для галочки, чтобы была полная ясность и отсутствие недоговорённости: я не-на-ви-жу миллиардеров. Мажоров ненавижу, но вас, богатую братию, особенно.

И снова в её прямом взгляде ничего не было, кроме искренности. Вот только от этой стало больно.

— Что так? — усмехнулся я почти издевательски. — Карла Маркса перечитала в детстве?

— Нет! — выпалила она с натуральным, огненным гневом в глазах. — Я ненавижу вседозволенность и жадность! Сколько человеку нужно денег для нормальной жизни? Точно не миллиард!

— Помимо жизни, есть ещё бизнес, в который надо вкладывать, — осклабился я, ничем не показывая, что она меня задела.

— Всё равно нужно не столько, не миллиард! Это жадность, это болезнь! Больше! Больше! Больше гребёте, господа олигархи! Боитесь, что вам не хватит! На что не хватит? На золотые унитазы? На Порше, который покупают, просто чтобы эффектно разбить? На бассейны шампанского — так, чтобы от пузырьков кожа зачесалась?

— Не чешется, между прочим, — назло заявил я. — Ты просто не то шампанское наливала.

— О да, конечно. Куда мне купаться в "Дом Периньон"? Да мне и незачем! Мне хватает того, что есть и как есть! Моря, воздуха, красоты природы! И я этим счастлива! А из-за вас, миллиардеры, из-за вашей алчности и кичливости начинаются войны! Страдают люди! Но вы все, как Мария-Антуанетта, — передразнила я: — "Если не хватает хлеба, можно поесть пирожные!" Вам плевать на народ, который для вас, как хомячки — копошатся где-то там, главное, чтоб не мешали грести под себя богатства, ресурсы! Но умирать будете, с собой ничего не заберёте! На том свете не понадобится!

От возмущения внутри меня всё вспыхнуло, тело задрожало гневом. В голове пробежали оправдания про благотворительные фонды, спонсорские проекты, про то, что я делаю сейчас для страны и вообще в последнее время стараюсь себя ограничивать, но вслух я сказал с ехидной ухмылкой:

— Какая страстная речь! Давно готовила? "Наш паровоз вперёд летит..." И как, прилетел? Полегчало?

— Так и знала, что ты не услышишь, — поджала губы Эля. — Безобразное богатство — это болезнь.

"Я этого не заслужил!" — огрызнулся про себя я, а вслух выдавил:

— Ты, кажется, спать хотела? Сладких снов!

— Спокойной ночи! — ответила она так, словно прокляла.

"И отлично! — сказал себе я. — Сразу все иллюзии и мысли о лишнем обрубило. Никакого секса, новых отношений, ритрит в действии. Как бы ура..."

Снова подумалось о том, что всё это было подстроено Мастером, который тоже считает, что "легче верблюду пройти через угольное ушко, чем богатому — в рай". Но не сходится, господа проповедники, были цари просветлённые, были! Джанака! Соломон! Ашока! Рама, в конце концов! Ели с золота, пили с золота и стали мудрецами, так что не надо мне рассказывать! Фальшивые праведники не понимают, что в мире всего много и на всех хватит! Надо только суметь взять.

Злой, как чёрт, я набрал Никитоса и велел ему заканчивать комедию и явиться сюда.

— А я же говорил, шеф, — вкрадчиво, как змей, произнёс сонный Никитос, — что Элина Барятинская подозрительная. То, что она сама вам выдала спички — просто часть игры. Она втёрлась в доверие, понимая, что прослушки недостаточно.

— Ты идиот! — разорался я. — Домыслы мне не нужны. Мне нужны факты!

— Конечно, шеф, завтра буду у вас, — подобрался Никитос.

— Не завтра, а сегодня! — рыкнул я и оборвал связь.

Голову сдавило, грудь тоже. Выпить бы, но нельзя! Нажраться бы шашлыков до одурения, но ритрит — одно веганство! Секс — тоже нельзя! И заснуть не выйдет. Что прикажете делать? Я пошёл в номер и встал под холодный душ. К чёрту наглую девчонку и слова её! К чёрту обвинения! Если Бог во всём, почему бы он стал обходить стороной деньги?

Вода обжигала холодом кожу и голову. И, остывая от эмоций, я сам себе задал вопрос: а почему Эля меня так завела? Мне же давно плевать на чужие мнения. Что такого особенного в ней? Я взглянул вверх, словно задавая вопрос Вселенной, и замер в ожидании инсайта.

Рядом с душем бачок издал всхлип, чихнул, булькнул и... потёк.

Мда, так себе ответ.

* * *

Эля

Дозвониться до странных владельцев гостиницы не удалось. Настолько безответственных "ответственных лиц" ещё поискать надо! Так что я оставила голосовое сообщение и написала с пометкой SOS такое письмо в запале, что они не могли не явиться. Все тут будут: с адвокатами, юристами и службой охраны, а я умываю руки! Тем более после подобных... намёков...

В целом, всё было хорошо: петух жареный клюнул вовремя, прорвало меня — тоже; оставалось выдохнуть и расслабиться, но это как раз и не получалось. Над морем громыхала гроза, и в моей душе тоже. Казалось бы, о чём ещё переживать? Я высказала Артёму в лицо правду — всё, что думала, что накипело, поставила точку и отрезала возможность флирта, надежд, глупостей, потому что ни к чему они! Но вместо торжества революции в душе было паршиво, словно я всё испортила. В моей голове дрались мысли и мнения, как депутаты в былые времена в Думе. Уснуть вышло только под утро, и через пару часов я подскочила от выкриков Миланы в кухне "для бедных":

— Ребята! Йога на пирсе отменяется, ливень. Славик сказал: все собираемся на занятия на веранде через час.

Что-то сонно ответил Артём. Я замерла, прислушиваясь к его голосу, будто мне было не всё равно. Но он больше ничего не сказал. Я встала, голова кружилась, очень хотелось пить. В зеркале отразилась девица с волосами дыбом, не очень адекватным взглядом и кругами под глазами от недосыпания. Некстати подумалось, что Артём назвал меня красивой...

Я снова рассердилась и бухнулась на кровать: не хочу ни йоги, ни дурацких мыслей, ничего. Накрыла ухо подушкой и включилась заново неизвестно во сколько, зато с прочно обосновавшимся чувством неловкости.

Привела себя в порядок и даже накрасилась, чтобы не выглядеть, как чучело. Чувствуя зверский голод, выскользнула в футболке и джинсовых шортах на "кухню для бедных" и тут же наткнулась на Артёма. Он сидел свежий, как апрельский огурец, чисто выбритый, с влажными после душа волосами, в белом поло и белых штанах, уткнувшись в тонюсенький серебристый ноутбук. Солнце играло лучами в окне за его плечами, выскользнув из-за чёрных туч, рассыпало щедро свет на пурпурные розы, малиновые азалии, алые герани и море вдалеке. Артём поднял глаза и тут же опустил их снова, удостоив меня лишь лёгким кивком. В воздухе стояли непотребно аппетитные ароматы итальянской кухни, где-то бодро тёк бачок.

От плиты послышался голос Лизы:

— Доброе утро, Эля! Хорошо, что ты, наконец, проснулась! Успела!

— К чему?

Она отставила только что закипевший чайник и радостно сообщила:

— Представляешь, Артём сбегал в пиццерию и принёс пиццу на всех!

Я глянула на соседний стол, куда указывала её воздушная рука, и моему взгляду предстали две гигантские пиццы: ароматно-помидорная вакханалия с сырной корочкой и что-то пармезанно-овощное салатного типа. Костя и Зарина с удовольствием уплетали по куску с ананасами, на пустом стуле покоилась пара пустых коробок. Желудок тоскливо влип в мою спину.

— Спасибо, я не голодна... — выдавила из себя я, сожалея, что теперь при всех не удастся влезть в холодильник за сыром и не сварить кашу, но что не сделаешь ради принципов... К примеру, можно свистнуть с дерева абрикосы...

— О, Тёмочка, — с почти утробным урчанием явилась с лестницы Милана с куском пиццы в руке. — Ты сделал моё утро! После того, как Слава три часа поиздевался над нами на йоге, у тебя ещё и хватило сил слетать в "Каррамбу"! Ты — вообще мой герой! Такая вкуснотища!

Он сдержанно улыбнулся:

— Приятного аппетита, Мила!

"И подавиться", — мысленно добавила я и тут же прикусила свой мысленный язык, наверняка краснея: "Это что же я — как собака на сене?"

Хотя, судя по тому, как скользнули по мне взглядами Артём, Милана и даже Лизочка, я была похожа скорее на сено в собаке — брак таксидермиста. Где-то так же я себя и чувствовала.

— Элина, ты вчера отравилась, что ли? — даже с ноткой участия произнесла Милана.

Артём просто посмотрел более пристально.

"Собственным бунтом, видимо", — подумала я. — "Не все протесты безопасны для протестующих, ненависть — для ненавидящих, а правда-матка способна вызвать несварение и колики..."

Я постаралась ответить как можно равнодушнее:

— По всей видимости... Завтракать не буду, только чаю хлебну. Надо заварить покрепче.

Лиза ахнула, Зарина предложила таблетку, а Артём сказал:

— Я заварил, ещё горячий. Садись, — и подвинул в мою сторону пузатый чайник.

Мы встретились с ним глазами, и вдруг мне стало по-настоящему стыдно. И я села.

Как ужасно неловко! Хотя... разве так должны себя чувствовать себя революционеры? Мои пальцы дерзко подтянули к себе пустую кружку. Но, глядя на чайник, я снова зависла, словно после сказанного всё, что делали миллиардеры, было неприлично использовать.

Артём просто налил мне заварки, а Лиза долила кипятка из чайника.

— Выздоравливай! — сказала она.

А Артём просто отвернулся. И почему мне захотелось плакать? Так себе из меня Мальчиш-Кибальчиш, и от классовой ненависти подташнивает... Милана подсела к нам за стол, продолжая славить Артёма, а он ей улыбнулся, вызывав во мне бурю эмоций и дурацких мыслей. Буржуинище, а все эти йоги готовы продаться за банку варенья и кусок пиццы!

— А молодец, Артём, правда, — сказал Костя, — были б у меня свободные деньги, я бы тоже так делал.

Судя по взгляду Зарины, свободных денег у них не водилось.

— Да, хорошо быть богатым, — сказала она.

А Лиза задумчиво произнесла:

— Августин Блаженный сказал: "Вы ослеплены золотом, сверкающим в доме богатых; вы, конечно, видите, что они имеют, но вы им не видите, чего им не достаёт". Интересно, почему у нас в России не любят богатых?

Милана возмущённо вскинула накладные ресницы:

— В смысле не любят? Я очень люблю!

В уголке губ Артёма скользнула едва заметная усмешка, мимолётный взгляд на меня, и он снова уткнулся в свой ноутбук. Из своего номера вышел с пустыми тарелками из-под пиццы "капитан" и продолжил разговор, словно слушал его под дверью:

— Просто у нас за время СССР твёрдо въелась в подкорку установка, что богатство — это позор, стыдно быть богатым. И для интеллигенции мысли о деньгах — это моветон, клеймо практически. А это началось ещё задолго до Октябрьской революции, мыслители наши: Чернышевский задавался вопросом "Что делать?", Белинский, Базаров опять же со своим нигилизмом... Будто количество денег определяет набор положительных или отрицательных качеств у человека.

Я почувствовала себя одновременно Белинским и умирающим от голода. Как-то всё несправедливо! Хлебнула горячего чаю, чтобы вой пустого желудка меня не выдал.

— О, Базаров... — с ухмылкой проговорила Зарина. — Практически в школе себя почувствовала. Он меня, кстати, дико бесил. А Достоевского я вообще не осилила. У него тоже проскальзывало, что все подряд власть предержащие и толстосумы — негодяи.

— Да нет,"Идиота" вспомните! — возмутился Костя. — И у Толстого был страшно положительный Левин, между прочим богатый.

— И ужасно скучный, — добавила Милана, поразив меня тем, что она в принципе читала "Анну Каренину", и на мгновение показалась не туповатой "Барби", но она продолжила: — Нам просто все суют свою мораль, а она должна быть у каждого своя собственная, а не общественная.

И вдруг заговорил Артём, по-прежнему глядя в экран компьютера:

— Своя собственная мораль — это как раз и есть раздутое эго, от которого те, кто практикуют йогу, и должны избавиться. Но правда в том, что у денег нет морали — это просто ресурс, разновидность энергии или жизненных потоков. Спортсмены умеют концентрироваться на силе, и получают медали; художники пропускают энергию через творчество и материализуют энергию, данную свыше; а те, у кого всё в порядке с деньгами, просто умеют работать с этим типом энергии и использовать её, как ресурс. Не более, не менее. Человека не определяет количество денег, и не меняют его.

И он посмотрел на меня так, что я замерла, пригвождённая к деревянной скамье. Надо было что-то сказать, вместо меня это сделала Лиза:

— Разве что иногда деньги показывают, кем человек уже был до того, как разбогател. Просто было не видно. А вообще главное быть не привязанным: ни к деньгам, ни к благам, ни к удовольствиям, ни к отношениям...

— Именно так. Ненависть к деньгам и богатым — такая же привязка, просто со знаком минус, — сказал Артём и встал из-за стола, захлопывая ноутбук. — Всем спасибо за беседу, встретимся на медитации.

Я открыла было рот, но дверь в его номер захлопнулась, на мгновение обнаружив шум водопада из протекающего бачка. И все быстро разошлись, словно собирались именно вокруг Артёма. Я осталась одна на "кухне для бедных" с пиццами, голодом и возмущением: это я-то привязана к деньгам?! Я?! Я?! Да как он посмел?!

Я вскочила и, надев перчатки и вооружившись связкой туалетной бумаги, бросилась на верхний этаж. Мне надо было чем-то себя занять, чтобы не броситься грудью на амбразуру, и я решила проверить до приезда безответственных отелевладельцев, а нет ли ещё где прослушивающих устройств.