Глава 4

Макс

Возможно, свою роль сыграло и воздержание, потому что с Никой у нас давно уже ничего не было. Ровно с тех пор, как добрые люди намекнули: Харитонов, макушка не чешется? Пощупал озадаченно, а там и правда… рожки пробиваются.

Сначала она выкручивалась, юлила, как змея.

Нет-нет, это не то, что ты подумал. Это просто коллега, у нас ничего нет. Я не такая, я жду трамвая. Как ты можешь? Наверно, сам ходишь по бабам, а на меня стрелки переводишь.

Вот это последнее, про стрелки, точку и поставило. Причем запустив совсем другой процесс. Забыла, идиотка, с кем дело имеет.

Потом и скрываться перестала. Все чаще приходила поздно, пьяная, а то и вовсе не приходила. Я ждал, когда накопится достаточно компры, а до тех пор всеми силами пытался оградить от этого дерьма Нюту. Но Ника восприняла это как безнаказанность и окончательно распоясалась. И я понял, что пора заканчивать.

А ведь отец предупреждал: осторожнее, Максим, в этом омуте очень жирные черти. Он видел людей насквозь. Но Максим был слишком сильно влюблен, чтобы прислушаться.

Я ей не изменял, хотя возможностей хватало. На работе достаточно было бы щелкнуть пальцами, без преувеличения. Но дед с отцом впечатали с детства: не сри, где жрешь. Цеплять какую-то незнакомую одноразовую блядь тем более было брезготно. Да и не мог я себе этого позволить в перспективе судебной бойни за ребенка. Мало ли где наследишь, а образ должен быть кристально безупречным.

Так что… обходился своими силами, когда припекало. Но сейчас крышечку сорвало. Все сошлось — голод, ярость, гроза… ее тело под мокрым платьем. И что-то еще — за гранью понимания. Будто совпали какие-то частоты, вошли в резонанс — и получился взрыв.

У Нюты был деревянный пазл. Простенький и, на мой взгляд, скучный. Но ей страшно нравилось, как соединялись кусочки — с сочным щелчком. Когда рядом ударила молния и девушка оказалась в моих объятиях… я даже сам не понял, как это произошло. Но когда это случилось, словно вот так же щелкнуло: два кусочка встали на свои места. Как будто ее тело идеально заточили под мое.

Я целовал ее — и это само по себе было как стихия, как гроза. Гроза вокруг — и гроза внутри меня. А судя по тому, как она отвечала, и внутри нее тоже. И я знал, что сейчас будет. Затормозить было уже невозможно — как остановить рукой поезд.

Она дрожала, прижимаясь ко мне всем телом, тяжело дышала, запрокинув голову, с волос текла вода, от мокрой кожи пахло чем-то неуловимо тонким и нежным — сквозь холодный, тяжелый запах дождя. От этого аромата кружилась голова.

Я чувствовал ее так, словно уже был в ней. Только мокрые тряпки и мешали — к черту их!

Повел ее за руку к машине, и она послушно пошла. Нет, не послушно, а так, словно сама вела меня. Кто из нас еще хотел сильнее?

Стянул с нее платье — лифчика не было. Серебристо блеснула в очередной вспышке не тронутая загаром кожа на маленькой высокой груди, которая так и просилась в руку. Бедра перечеркивало мокрое кружево. Дернул нетерпеливо, пытаясь снять, и оно порвалось под пальцами.

Если бы кто-то ехал мимо, удивился бы этой пикантной сцене. Но кого понесет в такую погоду, да еще ночью? А если бы и понесло — мне было плевать на все. Даже если бы вокруг столпилось человек сто со свечками и ценными указаниями.

Девушка сидела на пассажирском месте, откинувшись на спинку, смотрела из-под ресниц. Наклонился, опираясь коленом о порожек — жутко неудобно, но и на это плевать. Обвел языком твердые соски, похожие на вишневые косточки, провел по плоскому животу до самого лобка. Кожа в мурашках была похожа на намокшую замшу. Отзываясь на прикосновения, ее ноги раскинулись приглашающе.

Ох, как же у тебя там тепло и скользко!

Пальцы вошли легко и глубоко. Она глухо застонала, подалась навстречу. Свет фар остался снаружи, но молния на секунду выхватила из темноты полоску зубов, блеснувшую между приоткрытыми губами. Гром гулко отозвался в животе, и я даже не сразу понял, что она тянется к моей ширинке, пытаясь расстегнуть молнию.

А дальше начались чудеса акробатики. Едва не срывая пуговицы, снял рубашку, бросил назад, к ее платью, спустил брюки. Каким-то образом удалось втиснуться на сиденье самому, усадив ее к себе на колени, лицом к лицу. Приподнял, жадно впиваясь, вжираясь в ее губы. Она обхватила меня ногами за талию и мягко опустилась, позволив войти — плотно и глубоко.

Эта поза не предполагала большого размаха. Однако движения, ограниченные узким пространством и тесной близостью объятий, сливались в настоящий экстаз. Шум дождя, ослепительные вспышки, раскаты грома усиливали его многократно. Так же, как и ее стоны, которых она нисколько не стеснялась. Мы словно поднимались по крутой лестнице, причем хозяйкой положения была она, а я лишь придерживал ее, чтобы бабочка не соскользнула с булавки.

Ее дыхание сбилось, стало судорожным, рваным, похожим на всхлипы. Она то выгибалась назад, то опускалась, плотно прижимаясь к моей груди, касаясь лица губами.

Ну еще немного, пожалуйста, не торопись!

Снова сверкнуло, и она вскрикнула одновременно с раскатом грома, судорожно сжав меня внутри. Я едва успел сдернуть ее с себя — буквально в последнюю секунду. Она ойкнула, зацепившись за рычаг коробки, и сползла вниз.

Кое-как выбравшись из машины, я застегнул отвратительно мокрые брюки и с удивлением заметил, что ливень начал стихать. Обойдя вокруг, открыл багажник, достал плед. Девушка сидела, подтянув колени к груди, обхватив себя руками.

— Держи!

Отдав ей плед, я сел на водительское сиденье и включил климат на обогрев.

— Спасибо! — тихо сказала она, замотавшись, как гусеница в кокон, разве что не с головой.

— Как тебя зовут? — спросил я, разворачивая машину.