Глава 50
Макс
— Папа, мне ску-у-учно!
— Мне сплясать?
— Нет.
— А что?
— Не знаю.
— Ну вот когда будешь знать, тогда и скажешь.
— Ну па-па-а-а!
Я приехал к Нюте утром, а к вечеру уже конкретно озверел.
Сначала ее положили в четырехместную палату с двумя соседками и их мамами. У мамы трехлетки была своя кровать, на которой она лежала, залипнув в телефон. Маме семилетней кровати не полагалась, она сидела на стуле и вязала. На меня посмотрели как на врага-захватчика. Ясное дело! Мало того, что плюс один родитель на единицу площади, так еще и мужик.
Оценив диспозицию, я отправился на поиск платной отдельной палаты. А их не оказалось — свободных. Пришлось повторить просьбу еще раз, более весомо. И — о чудо! — палата сразу нашлась. По цене номера в пятизвездочном отеле, но это уже было неважно. Нюту перегрузили на каталку и отвезли этажом выше. И началось…
Мульты про тюленек в телефоне не спасали. Про чертова кота Финдуса прочитали три раза и нашли всех сраных мюкл на картинках. Сначала было скучно лежать и хотелось встать, а когда после обеда как раз уже потребовалось потихоньку подниматься и ходить, Нюта начала ныть, что вставать не хочет, потому что болит животик и плечико.
— Плечо-то почему? — удивился я.
Оказалось, так и должно быть. Медсестра с важным видом залила что-то невнятное про какой-то там диафрагмальный нерв, но гугл подтвердил. Мол, это такая фишка лапароскопии: закачивают в пузо углекислый газ, чтобы было виднее, а он потом выходит не сразу и на что-то там давит.
А Марго небось спросила бы своего нейробота. Хотя чем гугл отличается? Нейробот просто идет в тот же поиск и собирает инфу гораздо быстрее. И все же к нейросетям у меня было стойкое отвращение. Даже если приходилось ими пользоваться.
Я, конечно, делал скидку, что в больнице все дети вредные и капризные, но все-таки вынужден был признать, что нагадить Ника успела конкретно. Даже с учетом того, что строгую Полину Нюта побаивалась и слушалась. Мамашины интонации вполне угадывались. И даже «крыска» — сморщенный нос и оскаленные зубы из-под приподнятой верхней губы. Точно так же делала Ника — перед тем как заистерить и бахнуть об стену очередную чашку или тарелку. Я смотрел на Нюту, слушал ее нытье, и сдерживать раздражение становилось все труднее.
— Па-а-ап, я хочу шоколадку! Не хочу этот суп!
Суп и правда был… своеобразный. Какая-то жидкая слизь, похожая на сопли. Но ничего другого сегодня не разрешалось. Только бульон, рисовый отвар, кисель, бледный чай без сахара.
— Нюта, сегодня нельзя шоколадку. Будет живот болеть.
— А я хочу-у-у!
— Продолжай хотеть дальше.
Скривилась, захныкала, поглядывая, как я реагирую. Поняла, что никак, прибавила громкости. Еще и еще. Видимо, привыкла таким образом добиваться желаемого от матери, а теперь прожимала границы со мной. Что уж тут притворяться, я проводил дома не так много времени. Работа, работа… Мама, которой все пофиг, строгая няня и папа-праздник.
Ну вот и расхлебывай теперь, Харитонов.
— Чем громче будешь голосить, тем сильнее будет болеть живот. И тем дольше никаких шоколадок. Только суп.
Последнее слово я сказал таким страшным, просто зверским голосом, что Нюта испуганно притихла. Наверно, представила, что эти сопли придется есть до конца жизни. И сочла за лучшее прикрутить звук на минимум. Только поскуливала тихонько с обиженным видом.
Воспользовавшись паузой, я позвонил Сташевскому и обрисовал картину.
— Хорошо, что аппендицит, — невозмутимо сказал он.
— В смысле? — опешил я.
— Было бы хуже, если бы упала и сломала руку-ногу. У нас, конечно, гигантская фора, но лучше не терять очки. А аппендицит — такая штука, которая от присмотра не зависит. Скорейшего выздоровления!
Марго не звонила, только поинтересовалась сдержанно в мессенджере, как дела. Я ответил так же: все штатно. Как будто и не было ничего ночью.
А было вообще? И что было?
Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Две абсолютно параллельные реальности — и как их совместить?
Сам собой напрашивался ответ: никак. Допустим, захочет Марго познакомиться с Нютой. Допустим, повторяю. Посмотрит на этот цирк шапито и скажет: а на фига ж попу гармонь?
Ближе к вечеру, вытянув из меня все нервы, Нюта устала и задремала. Осторожно, ступая на цыпочки, я вышел в коридор. Прошелся туда-сюда, достал телефон позвонить Марго и тут же услышал из палаты дикий ор. Скрипнул зубами, вернулся.
— Папа, ты почему ушел? — завывала Нюта.
Ну ладно бы еще сказала: я проснулась, тебя нет, мне стало страшно. А тут такое: почему ушел, как посмел?!
— Окей, Нют. Ты в туалет больше не ходишь. Никогда. Ни по-большому, ни по-маленькому. Только в штаны.
— Почему? — обалдела она.
— Ну раз мне нельзя, то и тебе тоже.
Тут, конечно, не билось, потому что туалет был в тамбуре, но Нюта нестыковки не заметила. Подумала и решила, что лучше всем в туалет, чем в штаны. Поэтому я пошел туда и позвонил Марго, присев на унитаз.
— Как Нюта? — спросила она.
— Лучше спроси, как я, — пробурчал я.
— А как ты?
— Жопа. Просто жопа. А Нюта нормально. Надеюсь, завтра уже выпишут.
— Так быстро? — удивилась Марго.
— Так лапароскопия же. И хорошо, иначе я точно рехнусь. Дети в больнице — это какие-то совсем другие дети. А ты как? Чем занималась?
— Пофизкультурилась. С Жаконей погуляла. Прибралась. Поработала. В общем, ничего интересного. Все интересное было вчера.
Всего один намек — и я перепрыгнул в параллельную реальность. Где была она. А потом снова обратно — когда увидел дежурного хирурга, зашедшего осмотреть Нюту. Прощупав и прослушав фонендоскопом живот, изучив проколы под пластырем, он поинтересовался стулом и газами.
Романтика, говорите? Ну-ну…
— Пока все хорошо, — погладив Нюту по голове, врач встал. — Если не будет осложнений, в понедельник выпишем.
— В понедельник? — разочарованно проныл я, совсем как та. — А почему не завтра? Я читал, что…
— Потому что мы не выписываем в воскресенье, — перебил он с выражением профессора Преображенского, советующего не читать до обеда советских газет (отсылка к повести М. А. Булгакова «Собачье сердце»).
— Понятно…
Тяжело вздохнув, я подумал, что завтрашний день похож на пустыню Сахару. А я — на верблюда, которому предстоит пересечь ее в самом широком месте.