Глава 55

Марго

С утра моросило, на прогулку мы вышли в дождевиках — и я, и Жак. У него был прикольный — металлизированный светоотражающий бомбер. В этом скафандре он выглядел как упитанный пришелец из космоса. А у меня обычный — синяя шелестяшка с капюшоном. И настроение такое же — синее.

Lady is feeling blue (Леди грустит — англ.).

С чего? Сколько можно рефлексировать? Девушка, или вешайся, или освобождай табурет. Точка принятия решения. До этого еще были возможны варианты, теперь уже нет. То есть их осталось только два: идти вперед или попрощаться. Не откладывая. Потому что дальше рвать будет слишком больно. И на месте топтаться уже не получится.

Вася все разложил по полочкам, но одну вещь упустил. Контроль, независимость, форс-мажор — все так. Но есть еще ребенок. И то, что мироздание напомнило о нем наотмашь, в самый-самый пиковый момент… В этом была и ирония, и предупреждение.

Подумай, Марго, сможешь ли ты вписаться в эту планетарную систему, где, по определению, будешь никак не солнцем. Ты и своих собственных детей не особо-то хотела, а тут чужой.

Вот я и думала.

Не рефлексировать, говорите? По правде, я даже немного завидовала таким вот — нерефлексирующим. Встретились, потрахались, поженились, расплодились, надоели друг другу, развелись. И никаких рефлексий. Все просто. Но у меня так все равно не получилось бы. Вася не соврал: с Володькой — это был… просто кейс. Хоть я и думала, что люблю его. А Макс умудрился за три недели забраться под кожу. И сейчас я топталась на верхней площадке трамплина, не решаясь сделать шаг и прыгнуть в воду.

Ну да, еж — птица гордая, пока не пнешь, не полетит.

Макс, а сделай что-нибудь такое, чтобы еж взмахнул крылышками и стартанул уже. Куда-нибудь.

Но Макс молчал. Точно так же, как я вчера. Прошло утро — в трудах, потом обед. И тишина.

Обиделся на мою вчерашнюю… эм… сдержанность? Да ну, он не какая-то барышня-обиженка. Если молчит, значит, есть причина. И кто мешает мне написать самой?

Кстати, я заметила, что люди незаметно перестали звонить. Если очень надо, то пишут сначала: «можно набрать?» Не все, конечно, но многие. Меня это вполне устраивало, я не любила разговаривать по телефону. Даже по работе предпочитала переписку. Несанкционированный звонок — это вторжение в личное пространство, нарушение дистанции, неуважение к чужому времени. Хуже только голосовые сообщения, их я вообще никогда не слушала. Поэтому, спросив Макса: «Позвонишь?», я выдала ему карт-бланш.

На мое «как ты?» Макс не ответил. И даже не прочитал. Я реально забеспокоилась. Не случилось ли чего-нибудь? С дочкой? Все-таки после операции. Хоть он и говорил, что все в порядке, в понедельник выпишут, но вдруг какое-то осложнение?

Подождав, еще немного, написала снова. Плюнула на все свои принципы и позвонила. Сначала абонент был недоступен, потом гудки, гудки… После третьей попытки я все же притормозила. Или не может ответить, или… не хочет. В любом случае нет смысла долбиться башкой в закрытую дверь. Как сможет — перезвонит или напишет. Или нет.

Занимаясь новым проектом, я без конца поглядывала то на часы, то на телефон. Жак чувствовал мою нервозность и тихо поскуливал на лежанке.

Ну что ж мы все время как журавль с цаплей? То я морожусь, то он.

К концу рабочего дня все мои вчерашние и утрешние переборы стали казаться такими жалкими и мелкими, до зубной боли. Страх? Боящийся… как там? Несовершенен в любви (Первое послание Иоанна, 4:18)? Сейчас меня сильнее пугало, что Макс просто подумал и понял: нет, ни к чему ему все это. По той же самой банальной причине: у него ребенок, зачем ребенку мачеха, да еще такая… со странностями.

Хотя… Макс не стал бы прятаться в окоп. Так бы и сказал: извини, Марго, но нет. Ничего не выйдет.

Тогда в чем дело, твою мать?

Слезы брызнули, как у клоуна. Жак заскулил уже в голосину, поставил лапы мне на колени, заглядывая в лицо. Я гладила его и позорно шмыгала носом. Потом выпила водички, подправила макияж и выключила комп.

— Поехали домой, Жаконя, — сказала фальшиво веселым голосом. — Все хорошо.

Ни хера не хорошо. Ну и ладно.

Дождь кончился, но в воздухе висела мелкая водяная пыль, намекая, что для жизни в Питере не мешало бы отрастить жабры. Пока дошла от машины до парадной, ворс пиджака мокро засеребрился. Вытаскивая из сумки ключи, подумала рассеянно, что Жака надо будет хорошенько вытереть. Иначе сделает это сам — о мебель.

— Рита!

Ключи выскользнули из руки и аккуратно провалились в решетку у двери. Макс подошел, обнял так крепко, что я пискнула. Жак озадаченно тявкнул, не зная, что делать: поздороваться или облаять, защищая хозяйку.

— Я тебе звонила весь день, — пробурчала невнятно ему в плечо.

— Извини, я не мог ответить.

Он смотрел на меня так, что задрожало под коленками, мелко и сладко. Что-то изменилось за эти три дня. И снова стало страшно, но только по-другому. Как на американских горках, на самом верху, когда вагончик замирает, чтобы через секунду с грохотом обрушиться вниз. И жутко, и восхитительно.

И снова мы целовались так, словно готовы были друг друга проглотить. Пока не открылась дверь и не вышла злобная бабка со второго этажа.

— Бесстыжие! — заблажила она. — Тут дети ходют, а они лижутся, разве что не сношаются.

Я фыркнула и тут же ойкнула, вспомнив про ключи. Проклятье, второй раз за месяц! Но сейчас хоть достать можно.

— Макс, чем быстрее вытащим, тем быстрее будем… это… сношаться, в общем.

Рассмеявшись, он сходил к машине и вернулся с какими-то инструментами. Поддел решетку, достал ключи. Жак наблюдал за ним с огромным интересом и лез под локоть. Наверно, хотел помочь.

Когда уже поднимались в лифте, Макс положил руки мне на плечи и сказал тихо:

— Ты мне очень нужна, Марго. Правда!