20

— Нет, — горячо возразила Мия, отхлебнув из турецкого стакана для чая наливку собственного изготовления, что щедро выставил на стол Карма. — Мириться можно с чем угодно, но не с посредственным сексом. Мужчина рядом должен быть таким, чтобы его хотелось слушать, слушаться и сосать ему пятьдесят раз в день, потому что хочется.

Она подняла армуд или армуду (как там турки называют свои приталенные стаканчики).

— А твой Плюс один пусть получит всё, что заслужил, кроме «лишиться яиц». Яиц у него никогда и не было. Мир его праху! И к праху его мир! — произнесла она как тост наш с ней ритуальный слоган прощания с бывшими.

Я поддержала, засунув в рот последнюю цитрусовую дольку.

— К праху!

— Отлично сказано, — вошёл на кухню Карма. — Чьи слова?

— Грибоедов, кажется, — улыбнулась я.

— Молодцы, грибоеды. Точно суть уловили, — и ухом не повёл Эд и подлил Мийке ещё настойки.

В общем, так я поселилась у Эда Кармы на целых две недели.

И сделала за это время несколько неожиданных открытий.

Часть из них касалась Кармы. А часть меня само̀й.

И что касалось меня, открытие было всего одно: я никак не могла выкинуть из головы чёртова матадора, с которым столкнулась в фойе редакции.

Я не полезла читать о нём в сети, я ничего и не хотела знать, боясь спугнуть, разрушить ощущение, что он мне давал. Глубокую внутреннюю силу, что во мне разбудил, о которой я и не подозревала. Вдохновение, подъём, ресурс — состояние, в котором хотелось чего-то нового, безумного, потрясающего. Не просто хотелось — ждалось, даже предполагалось.

Может, это, конечно, был эффект выздоровления, когда отчаянно хочется жить, ничего не упустить, всем наслаждаться. Но стоило подумать о той встрече, меня словно наполняло теплом, светом и трепетом. Вибрациями. Предчувствием. Желанием. Предвкушением.

Я бы соврала, если сказала, что мне это не нравилось, но во мне поселилась странная уверенность, что мы ещё встретимся. И пагубная привычка думать о нём всё чаще, особенно в душе и перед сном. Особенно в душе, скользя мыльными руками по телу. И особенно перед сном, упруго сжимая бёдра и мечтая увидеть его во сне. Конечно, голым, я всё же взрослая девочка.

А что касается Эда, тут открытий было побольше.

Во-первых, у Петровича оказалась шикарная трёхкомнатная квартира, отделанная с любовью и вкусом, вовсе не похожая на халупу одинокого пропойцы. Скорее, это была уютная берлога путешественника или коллекционера, наполненная волшебными запахами, удивительными предметами и сложными смыслами.

Во-вторых, Эд был не одинок. У него имелась женщина. Потрясающая женщина. Звали её Тамара, и они не жили вместе. Но это даже невозможно было и представить, чтобы царица Савская с кем-то жила и кому-то принадлежала, разве что царю Соломону. Высокая, гибкая, стройная, с оливковой кожей, она одновременно походила на египетскую богиню и дикую кошку. И, как настоящая кошка, когда хотела, приходила и когда хотела, уходила. Но судя по тому, как довольно она потягивалась по утрам, и страстной нежности, с которой относилась к Эду, он до сих пор был дьявольски хорош, раз умел укрощать таких женщин.

Это можно было бы назвать третьим открытием, если бы его мужская сила поразила меня больше, чем кабинет, в котором меня временно поселили.

Я думала, Карма беден, как церковная мышь, нищ, как я, и голоден, как настоящий художник — прожжённый журналюга, вечно рыщущий в поисках прокорма и сенсации, а он…

— Я, может, и дурак, но не идиот, — небрежно провёл он рукой по корешкам книг, занимающих не полку — целый шкаф. — Свой мозг, девочка, нужно продавать. И продавать дорого. Интеллект — это, знаешь ли, ценность. Его не нужно просиживать, как жопу. Им нужно пользоваться. Им. Нужно. Зарабатывать.

А я могла бы добавить, что выглядеть бомжом, бездельником, неудачником и горьким пьяницей выгоднее, чем респектабельным писателем — больше доверия, меньше спроса.

— И давно ты пишешь детективы? — склонив голову, читала я знакомые с детства и совсем незнакомые имена на обложках. Не все книги принадлежали перу Карманного, но бо́льшая часть.

— Да лет сорок уже, наверное. Как пошёл в криминальную журналистику, так и пишу.

— Моя любимая «Основано на реальных событиях», — ткнула я в серию, зачитанную до дыр.

И, кажется, именно сейчас поняла, почему всегда чувствовала с Эдом духовное родство. Почему обожала его иронию и понимала его шутки — я выросла на его книгах. Он был зашит в мой генетический код, как вся русская литература.

Да и Мия как-то сразу к нему прониклась. Впрочем, как и он к ней (да простит меня царица Савская, о том, какого рода этот интерес я даже думать не хотела).

— А твоя? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Ясно, — улыбнулась я. — Трудно выбрать. А любовные романы ты пишешь?

— Плох тот детектив, в котором нет любовной линии, — сверкнул зубами Петрович. — Ну что? Вижу, чувствуешь ты себя хорошо. Может, уже поговорим о тебе?

— Я съеду, Эдик. Съеду сразу, как найду подходящую квартиру. Мия обещала помочь с деньгами. Дай мне пару дней.

— Пф-ф-ф, — по лошадиному фыркнул Карма, выслушав мою аттрицию.

То есть неполное раскаяние, недостаточное для отпущения грехов. Есть у меня с детства болезненная тяга к заковыристым словечкам, каюсь, заслуженный логопед приучила.

— Конечно, съедешь. Но я предлагаю вариант куда интереснее, чем клоповник на выселках. Или забиваем хрен на твоё расследование и о погибшем брате тоже благополучно забываем?

Вот сукин сын!

— Я никогда о нём не забуду, — сжала я кулаки, готовая наброситься на старого пройдоху. — Но мне нельзя, — выдохнула я.

— А мы положим наше похуй… на ваше мерзкое нельзя… — сказал он нараспев. Усмехнулся. — Тебе понравится, — подхватил со стола лист и протянул мне. — Кажется, эта вакансия как раз для тебя. Только поторопись, надолго свободной она не останется.

И уже уходя, невозмутимо добавил:

— И не вздумай отказаться. Кстати, ты мне должна.