23

Воздух пропитался сладковатым запахом табака.

В металлических светильниках, похожих на птичьи клетки, дрожали нити хрусталя.

Куда делся Валера, я могла только догадываться. Может, пошёл «пробивать» меня по каким-нибудь своим секретным базам (и сушить мой пуховик). Может, Плантатор счёл, что я не опасна, и его отпустил (зря). А, может, доблестный страж наблюдал за нами в камеру, готовый в любую секунду бросится на помощь хозяину.

В общем, не знаю, как тут у них заведено, в тепле, с пустым мочевым пузырём мне значительно полегчало — настроена я была благодушно и убивать владельца дома не собиралась.

— Мне двадцать восемь, — ответила я, разглядывая узор на его халате. — Вы написали: требуется личная помощница для работы с документами. Требований к возрасту не было.

— Моей предыдущей помощнице было шестьдесят, — словно раздумывал он, пускать ли меня дальше прихожей. — Она проработала на меня двадцать лет, и я считал её частью семьи, — добавил он, косматым облаком выпустив изо рта дым.

— Сочувствую, — не нашлась я, что ему на это ответить.

В голове возник образ старой девы в платье мышиного цвета, застёгнутом на все пуговицы, строгой и чопорной, отдающей распоряжения слугам, придирчиво рассматривающей артишоки на предмет свежести и столовое серебро на предмет пятен.

В отражение окна я видела свои голубые джинсы «бойфренды», которые после болезни была вынуждена подвязать верёвочкой, чтобы не терять, видела дульку на затылке (возможно, это единственное, что было похожего в нас с его бывшей помощницей), видела объёмное худи с начёсом. Наверное, надо было надеть костюм, капрон, сапоги на каблуках, но, во-первых, я не из клуба любителей цистита, а во-вторых, про дресс-код тоже упоминаний не было.

— Сочувствуете? — удивился плантатор.

— А что с ней случилось? — удивилась я, почему-то решив, его экономка или заболела, поэтому не могла больше исполнять свои обязанности, или заболела и умерла.

— Я её уволил, — повернулся он с видом человека, раздавившего таракана.

— Она проработала на вас двадцать лет, — возмутилась я, отчётливо представив, каково это: отдать лучшие годы мужику (неважно муж он или работодатель) и получить пинком под зад.

— И ошибочно решила, что это даёт ей право делиться моими секретами с прессой, — смерил меня взглядом рабовладельца хозяин.

— М-м-м… Ясно, — кивнула я.

Ни черта мне было не ясно, кроме одного.

Кажется, я знала, кто та «пресса», с которой поделилась его помощница, что значили намёки Кармы про «наступательную операцию», и как место в доме господина архитектора оказалось вакантным (ответ: совсем не случайно).

Пресвятая дева Мария Гваделупская! Это что же выходит? Я подсидела бедную женщину?

Интересно, о чём старый пройдоха Карманный ещё мне не сказал?

И ещё одна догадка незамедлительно заставила меня покрыться ледяным потом.

Эд заверял, что этот архитектор — большой друг того архитектора, который построил здание аквапарка, убившего моего брата. Что работа в его доме даст мне не только кров и доход, но и доступ к документам, где может оказаться много полезного. Не только возможность узнать что-то значимое, но и познакомиться с нужным мне архитектором лично. А там уже, как пойдёт.

Я сочла эту идею не то чтобы бредовой, но какой-то слишком зависящей от везения, удачного стечения обстоятельств, случайностей и совпадений. Увы, я в такое не верю. Конечно, я согласилась попробовать, но особо не старалась и не уповала получить сомнительную должность.

Но что если…

— Простите, как я могу к вам обращаться, — посмотрела я на Плантатора с пристрастием.

Он удивился, словно я сама должна была догадаться, как его зовут.

Или не ожидал, что наёмный работник едет устраиваться, не зная имени работодателя?

— Ну, допустим, Андрей Ростиславович, — смерил он меня взглядом.

Карма! Сукин ты сын! Мне словно ударили под дых.

Андрей Ростиславович Можайский, своим неудачным конструкторским решением убивший моего брата и ещё десятки невинных людей, сейчас стоял в шаге от меня.

Усилием воли я не позволила себе согнуться — так мне стало плохо. И опереться мне было не обо что, поэтому я только прижала руки к животу и, видимо, зримо побледнела.

— Ну, допустим, — выдавила я.

Ни за что бы не узнала в этом обрюзгшем старике Можайского, каким я его себе представляла.

На всех фотографиях в сети он был моложе лет на тридцать, худой, статный, темноволосый. С жёсткой челюстью, иногда с белоснежным оскалом, иногда с презрительно поджатыми губами. А он…