24

— Вам нехорошо? — нахмурился Плантатор.

— Нет, нет. Всё в порядке. Что-то у меня сегодня неладное с животом. Женское. Вы позволите? — показала я в сторону туалета.

— Да, конечно, — кивнул он. — Если что, там в шкафу есть прокладки. И поднимайтесь в кабинет, Вероника Владимировна, как закончите со своим женским, — сказал Плантатор равнодушно и пошёл наверх.

Мне, наверное, надо было спросить, в каком шкафу, но мне не нужны были его чёртовы прокладки. Мне нужен был глоток воды и подышать в бумажный пакет, чтобы успокоиться.

Не такая уж я была неженка, чтобы меня вывернуло от Можайского, как от трупа. И убивать я его так и не собиралась, я даже зла ему особого никогда не желала, что бы ни думал Главный редактор, только справедливости и признания вины. Виноват — пусть ответит.

Но встреча была слишком резкой и слишком неожиданной, чтобы я и бровью не повела.

Я умылась ледяной водой. Посидела. Погладила кошку. Выдохнула.

Карма, конечно, меня подставил. Но я понимала, почему он так поступил. Теперь я переживала, что меня не возьмут, больше чем когда-либо. Теперь, когда всё зависело от меня, провалить миссию я боялась куда сильнее. Но и надеяться мне теперь было не на кого, кроме себя.

А это я умею в жизни лучше всего — надеяться на себя. Больше мне надеяться не на кого.

Я встала. Выдохнула. Расправила плечи.

— Ну что, Марта, выпустить тебя? — открыла я дверь пятнистой дохлятине, рвавшейся на свободу.

Кошка потрусила на кухню. И я заглянула вслед за ней.

Если на работу не возьмут, хоть засуну свой нос куда успею.

Кухня была самая обычная, плантаторская. Что они там они ели на обед? Кукурузные лепёшки? Оладьи с кленовым сиропом? Сердца юных рабынь?

В пустом желудке предательски заурчало. Пахло карри и сдобой.

Голодом Можайский себя не морил. Несварением не страдал. Ни в чём себе не отказывал. Жил в роскоши, достатке, излишествах.

Ну, кто бы сомневался! И спал, наверное, хорошо. И совесть его не мучила.

Я хмыкнула и пошла дальше.

В коридоре на стенах висело что-то вроде чертежей: схемы, эскизы, ортогональные проекции.

В гостиной каменную стену украшал настоящий камин.

Над ним висела большая плоская панель телевизора и…

Не веря своим глазам, я потрясла головой.

Поставленный на паузу, экран показывал корриду.

И не какого-то там, неизвестного мне матадора, а снова того же самого — Артура Керна в золотом костюме с кроваво-красной мулетой в руках.

Запись была остановлена в один из самых трагичных моментов боя — «фаэны».

Матадор уже взял в руку эсток, уже занёс для решающего удара.

Мой брат фанатично любил корриду. А я искренне любила своего брата. Он был старше на три года, но болен ДЦП. Детский церебральный паралич у него, к счастью, был без умственной отсталости, но у меня всё равно было больше возможностей, и я читала ему статьи и книги, искала в сети фотографии и фильмы, следила за публикациями, итогами боёв, известными тореро.

Мы жили тогда ещё неплохо. Бабушка была жива, отец работал, мать не пила.

Больше всего на свете мы с братом хотели попасть на настоящую корриду.

И родители повезли нас в Испанию.

Когда я впервые увидела корриду вживую, а не по телевизору, мне было двенадцать.

Ниже меня на каменных ступенях круглой трибуны сидели счастливые испанские дети, рядом — взволнованные родители. Выше — горластые стариканы.

Нещадно палило солнце. Стариканы курили сигары, и мы сидели в дыму.

Что происходило на круглой арене я понимала, но видела плохо. С моего места всё казалось маленьким, игрушечным, ненастоящим. Фигурки пикадоров с жёлто-розовыми плащами в руках. Мускулистый бык с лоснящейся шерстью. Бойкие, прыткие бандерильи, с «нарядными» копьями. Капли крови, что летели с быка на пролитый водой песок.

Удивительно, что я до сих пор всё это помнила. И уже тогда знала, кто тот человек, что поклонился в сторону каменного балкончика, а потом кинул через плечо свою смешную шляпу.

Тореро. Торо. Матадор.

Шляпа упала дном вниз. Трибуны взорвалась аплодисментами.

Я следила, не сводя глаз за его искусными, почти балетными па, за молниеносными взмахами капоте. Магия. Колдовство. Священный танец смерти.

Третья терция корриды, когда на арене властвует матадор.

Говорят, она должна длиться не больше десяти минут, но, мне казалось, она бесконечна.

Разъярённый бык. Бесстрашный матадор, ценой своей жизни стремящийся к совершенству.

Любовь. Страсть. Смерть.

Я была потрясена. Кажется, я первый раз в жизни испытала что-то сродни сексуальному возбуждению. Но тогда я этого, конечно, не знала. И почему упал матадор, даже не поняла.

Трибуны ошалело затихли, потом испуганно завизжали.

— О боже! — Мама испуганно закрыла мне рукой глаза.

Напрасно. Вид черноволосого красавца матадора, окровавленного, лежащего на песке, сражённого рогом быка, навсегда отпечатался в моей памяти.

Кровь и песок…

— Кхе, кхе… — покашляли сзади меня в дверях.

Я обернулась. Валера.

— Уже иду, — кивнула я.

— Любите корриду? — спросила я, бросая прощальный взгляд на лицо матадора.

Сосредоточенное и вдохновлённое, оно завораживало. Оно… Чёрт подери! Он был дьявольски красив, этот Артур Керн, этот отчаянный матадор, смотрящий в глаза быка — глаза смерти.