55

Горький привкус кофе из кафе клиники, ещё стоял у меня во рту, когда я вошла в квартиру родителей.

— А, дочь, — подняла на меня мутные глаза мать.

Она, как обычно, сидела на диване перед телевизором.

В руке, как обычно, початая бутылка пива.

В квартире, как обычно, перегар вперемежку с кислым, грязным и несвежим.

Липкие полы. Пыльные окна. Грязная посуда. Пустые бутылки.

Я открыла окно, развернулась и невольно посмотрела на дверь в комнату брата.

В ней давно ничего о нём не напоминало, как и во всей квартире о той нашей жизни, что была когда-то. Счастливой жизни. Обычной, небогатой, но счастливой. Разве что пожелтевшие обои, хранившие мои «наскальные надписи» — кривые наивные детские рисунки цветными фломастерами.

— Квитанции, — положила я оплаченные счета в общую стопку и прижала коробкой, в которой лежал всякий хлам: сломанный будильник, старый кнопочный телефон, использованные батарейки.

— Денег дашь? — привычно спросила мать.

— Не дам, — ответила я в тех же рамках привычного ритуала.

— А пожрать принесла?

— Пакеты на кухне.

— Вов! — крикнула мать. — Вовка! Там нам дочь пожрать принесла.

Из бывшей комнаты брата раздалось то ли пьяное мычание, то ли недовольное бурчание.

Всклокоченный со сна, давно не стриженый отец вышел, зевая и почёсывая пузо.

— Пожрать — это хорошо, — сказал он. — Привет, дочь.

— Привет, пап, — кивнула я.

— Какие новости? — шлёпая по полу босыми пятками, подволакивая больную ногу, из-за которой получил инвалидность, он пошёл в кухню.

Я пошла за ним.

— Принеси и мне чего-нибудь, — крикнула вслед мать.

— Иди сама себе возьми, — огрызнулся отец.

— Не могу, у меня заключительная серия, — ответила она.

Отец махнул рукой.

— У вас как? — как и в комнате, на кухне я остановилась у окна.

— У нас ничего не меняется, — доставал отец из пакетов упаковки.

Макароны, крупы, масло, консервы, сахар, соль — я старалась брать то, что нужно готовить, чтобы им хватило подольше. Сыр, колбасу, сосиски, хлеб, печенье тоже взяла. Но их они съедят в первую очередь и не заметят.

— Как дела в редакции? — спросил отец, отламывая кусок колбасы.

— Я там больше не работаю, — ответила я.

Моим самым большим желанием было уйти. Но я не могла бросать родителям продукты под дверь, как собакам. Я переодевалась, надевала фартук, мыла полы и посуду, выносила мусор. А ещё рассказывала, как живу, чем занимаюсь, всеми силами поддерживая иллюзию, что мы всё ещё семья, что им не всё равно, как я живу и чем занимаюсь. И сегодня поступила так же.

Сварила суп. Всё, что смогла, перестирала.

Мать заставила помыться.

Отца постригла.

Однажды, когда мне показалось, что наши отношения вышли на нужный уровень доверия, я привела с собой сюда Плюс один. Но он сбежал, сославшись на срочные дела, не пробыв и пяти минут.

Я его даже не винила.

Конечно, я бы могла жить с родителями, и тогда у них каждый день была чистая посуда и горячая еда, но тогда у меня не останется своей жизни, а они с лёгкостью пересядут мне на шею, как сейчас сидели на отцовской пенсии. Как когда-то пропили сначала бабушкину квартиру, потом пособие, выплаченное за гибель брата, будут тратить мои деньги. И стоит мне дрогнуть, сдаться, перестать бороться — и моя жизнь отправится туда же, станет такой же, станет ничем.

— Там ничего не слышно про суд? — спросила мама, отставляя пустую тарелку.

Этот вопрос тоже был частью обязательного ритуала.

После того как через год рухнуло здание рынка, а мэр заявил, что ни один житель города не пострадал, мало кто знал, что на самом деле на родину отправили семьдесят гробов. Семьдесят человек, что работали и жили в здании рынка. Семьдесят мужей, сыновей и отцов. Пусть большинство из них работали незаконно и не имели регистрации, но это люди, и они погибли.

Мои родители всё ждали суд, что объединил бы оба дела. Суд, где назвали бы виновных. Где прозвучит правда и восторжествует справедливость. Вернее, я ждала такой суд. Ждали люди, что потеряли своих близких, чьи имена даже не назвали. Мои родители, конечно, просто ждали денег, что выплатят пострадавшим, и чтобы не меньше, чем прошлый раз, а иначе зачем нужен этот суд.

— Нет, — ответила я. — Не слышно.

— Но ты звонила, узнавала? — уточнил отец, вытирая рот рукой.

— Не звонила, — честно ответила я и подала ему салфетку.

Гуля, глава инициативной группы, что собирала документы, подписи, искала свидетелей, нанимала адвоката и всем этим занималась, дважды получила отказ в возбуждении дела, а потом заболела и всё, можно сказать, сошло на нет.

— Так, ты позвони, — сказала мама. — Может, они там уже в процессе. Дело-то выигрышное. Помнишь, наш адвокат говорил, что можно и на мэрию подать иск, и на архитектора.

— И на градостроительный комитет, — подсказал отец.

— Вот. Целых три иска, — подтвердила мама. — Эта чертова крыша убила твоего брата! Нашего сына! Мы всё подпишем.

Я кивнула.

— Хорошо, позвоню, — пообещала я. И в этот раз соврала.

Не было у нас ничего для суда. Ни у меня, ни у Гули.

Несчастный случай. Неудачное стечение обстоятельств. Да хоть стихийное бедствие. А снегопад, что тогда обрушился на город, именно к нему и причислили.

Нет состава преступления. Нет ни правых, ни виноватых.

Если только…

Если только не вскроются какие-то новые факты или обстоятельства, — думала я, пока добиралась до загородного посёлка, в дом Можайского, в котором теперь жила.

Последнее, что я сделала в родительской квартире — приняла душ, и теперь мечтала просто добраться до кровати и по возможности перевернуть этот день, как страницу книги.

И, может, будь я не так погружена в свои мысли, возвращайся я из любого другого места, а не от родителей, я бы обратила внимание… не знаю на что, хоть на что-нибудь.

Но я зашла в свою комнату, включила свет и… охренела.

На моей кровати лежал Керн.