65

— А доплаты на дополнительные расходы не будет? — спросила я Валеру в один из следующих дней, когда тот, как обычно, приехал забрать для Можайского обед, приготовленный Леопольдо.

Это была, конечно, наглость с моей стороны, но почему нет, мне же платили за проезд. В конце концов, я просто выполняю ещё одно поручение — устроиться на работу к Артуру Керну.

— Я узнаю, — складывал Валера упакованные Лео яства в корзину для пикника.

— Ва бене! Ва бене! — отвечал Лео на его пожелания. — Босса-то когда ждать?

У меня был тот же вопрос: что-то больно уж надолго задержался Андрей Ростиславович в больнице. Хотя, если подумать, во-первых, он мог быть болен куда серьёзнее, чем видится, во-вторых, у него могли быть причины лежать в палате под круглосуточной охраной или пока не возвращаться домой, а в-третьих, ему просто могло там нравиться.

Иногда полезно сменить обстановку и взять отпуск от самого себя, то есть заняться чем-то совсем тебе не свойственным: связать шарф, перечитать Достоевского, помириться с сыном.

И не то, чтобы я заметила в палате Можайского клубок пряжи и спицы или томик «Преступления и наказания», но, поразмыслив над своим новым заданием, почему-то решила, что это скорее попытка узнать сына лучше, чем диверсия. А может, настроение у меня было сегодня такое — миротворческое.

— Я сообщу, — как обычно, «подробно» ответил Валера.

Я проводила его до ворот, помогла загрузить в машину сумки.

Призрак Керна, что недавно стоял здесь в темноте, ещё маячил у меня перед глазами, но я придумала, с чего начну, даже если придётся потратить собственный аванс.

— Я отправила Андрею Ростиславовичу список встреч, что пришлось отменить из-за его болезни и список желающих с ним встретиться по тем или иным вопросам. Если он не заглядывает в почту, вот всё то же самое в печатном виде, — протянула я Валере файл. — Плюс копии писем, которые ждут ответа. Если ему разрешили работать, пусть он мне позвонит, и мы лично всё обсудим.

— Хорошо, — кивнул Валера, бросил папку на сиденье машины и уехал.

Я зевнула, потёрла глаза и поплотнее закуталась в кофту, возвращаясь домой.

Все последние несколько дней и ночей я просидела в особняке Можайского, перелистывая документы, раздумывая, с какого бока заходить к Керну и делая пометки для своей будущей книги.

И не зря портила зрение в архивах архитектора — кое-что ещё нашла.

Но теперь меня мучил вопрос, который я ни разу не задала себе за двенадцать лет.

А может, Можайский, правда, не виноват?

Керн не стал бы выгораживать отца передо мной.

То есть теперь меня мучило куда больше вопросов, чем до встречи с Артуром Керном.

Что ещё случилось между ними, кроме той войны, что с детства сделала их врагами? Не за те же детские травмы Керн с ним судится. Не из-за них поставил себе цель лишить отца всего.

Где его мать? И что случилось с ней?

Что в том письме, которое я, дура, конечно, не прочитала, а всего лишь ему доставила?

Я пыталась мыслить, как журналист, отстранённо и беспристрастно, но теперь к одному личному добавилось другое, из стороннего наблюдателя я становилась участником, из свидетеля — понятой, из обвинителя — защитником.

— Да, я прочитал всё, что ты мне наприсылала, — ответил Эд Карма, устало вздохнув в трубку, что, видимо, означало «куда деваться, связался на свою голову».

Все найденные бумаги я отправила ему, чтобы посмотрел.

В моей комнате пылесосила Дина. Она наотрез отказалась принять предложение помочь ей с уборкой, хотя я несколько раз говорила, что могу сама мыть полы и вытирать пыль, поэтому я взяла телефон и пошла прогуляться по оранжерее.

В теплице работал садовник. Цвели розы. И стоял божественный аромат.

— Что скажешь? — касаясь пальцами нежных лепестков, не спеша ходила я между кустов.

— Хочу тебя спросить, — ответил Карма. — Ты решила выступить в защиту Можайского? Всё, что ты прислала — о том, что он очень серьёзно относился к своей работе. Проект изменений в СНиПы по сетчатым конструкциям, что он составил, и который отклонили, мог бы спасти жизнь всем тем людям, что под ними погибли.