86

Дверь в кабинет главного редактора журнала «Город» была открыта, но, можно сказать, ей повезло, если бы даже она была заперта на семь замков, меня это не остановило.

— Ника? — поднял округлившиеся от удивления глаза Лебедев.

— Можешь сразу начать заикаться, потому что у меня две новости и обе плохие, — подошла я вплотную к столу Главного.

— Рад тебя видеть, — снял он очки, усердно делая вид, что ни мой гневный тон, ни агрессивный вид его ничуть не интересуют. — Как твои дела?

Зря он это просил, это разозлило меня ещё больше.

— Да ладно, — взмахнула я руками. — А когда выставил за дверь, тебя это мало интересовало. Но давай лучше поговорим о тебе, Евгений Георгиевич. Новость первая. Этот курятник прогнил и в нём дурно пахнет. Твоя вонючая юристка продала мои личные записи и собранные материалы Артуру Керну. Подозреваю, не первый раз и торгует она информацией на постоянной основе. Если ты об этом не знаешь и до сих пор платишь ей зарплату, грош тебе цена как руководителю.

— У тебя есть доказательства? — нахмурился он.

— Ты сейчас серьёзно? — усмехнулась я. — Может, тебе предоставить свидетелей, видеозаписи и показания лично господина Керна? С каких пор моих слов стало недостаточно? Разве я когда-то тебе врала?

— Нет, но…

— Но что?

— Ладно, проехали. Я с этим разберусь. Ты сказала новостей две.

— А у тебя неплохая память, — дёрнула я головой. — Новость вторая: я всё знаю. Про мэра, которому, оказывается, принадлежит этот чёртов журнал. Про то, что всё было подстроено. Моя статья никогда не должна была выйти, да? — упёрлась я руками в стол, нависнув над Георгиевичем. — Ты взял меня только затем, чтобы узнать, что у меня есть, забрать всё это под предлогом договора, где все собранные мной материалы принадлежат редакции, а потом выставить за дверь. Так?

— Не совсем, — выдохнул он.

— Ах, не совсем. Но так?

— Ну-у, в целом да.

— Сука! — я ударила ладонями по столу. Оттолкнулась. — Сука! А я тебе доверяла. Даже растрогалась, что ты в меня поверил. В мой талант, в… какую там лапшу ещё ты вешал мне на уши? А я ведь считала тебя другом, членом семьи. Но уже неважно. Можешь передать этому Мразу, который мэр, моя статья не выйдет, может не беспокоиться. Не потому, что я сдалась, не смогла найти способ её опубликовать, или недостаточно талантлива. Она не выйдет, потому что Можайский не виноват. Потому что архитектор, на которого повесили всех собак, пожалуй, единственный человек, который пытался предотвратить трагедию, думал о последствиях и людях, которые могут пострадать. Единственный, к которому у меня больше нет ни вопросов, ни претензий. Единственный, кто не виноват. Потому что всё это уже бессмысленно, — я достала из сумки заключение судмедэкспертизы и положила на стол, прихлопнув ладонью перед Лебедевым. — Мой брат погиб не под обломками. Он утонул. Мои родители его бросили, — сорвался мой голос, и я замолчала.

Главный посмотрел на меня недоверчиво. Снова надел очки. Уставился в бумагу.

И я только сейчас заметила, что на его всегда гладко выбритом лице густая щетина.

— Ты думаешь, они бросили его намеренно? — закончив читать заключение, посмотрел он на меня поверх очков.

— Нет. Скорее всего, как и все, просто испугались и в страхе кинулись спасать свою жизнь. Свою, а не его. Но знаешь, что хуже всего? Когда он умер, они почувствовали облегчение. Это крушение их освободило.

Освободило от трудной доли — видеть, как мучается их неполноценный сын. Освободило от тяжести ухода за инвалидом, который сам себе даже задницу подтереть не может. Освободило от беспросветного будущего, в котором он никогда не встанет, не пойдёт и не станет другим.

Я забрала у Георгиевича бумагу.

— Может, и к лучшему, что моя грёбаная статья не вышла, — выдохнула я.

— Может, мэр потому и не хотел, чтобы ты её написала, что знал? — предположил Лебедев.

— Знал, что? — усмехнулась я. — Что Можайский не виноват? Неужто Мраза мучат угрызения совести? Очень в этом сомневаюсь. Скорее, он боялся именно того, что я докопаюсь до истины — и скажу правду. Он просто прикрыл свою задницу, вот и всё. И у меня тоже всё. Счастливо оставаться!

Я резко развернулась.

В открытых дверях, привалившись к косяку, стоял Карма.