87

— Бурные аплодисменты, переходящие в овации, — раздались в мой адрес редкие хлопки его мозолистыми ладонями. — Браво! Блестящая речь. Жаль, что бесполезная.

— Отстань, — прошла я мимо него.

— Уже отстал, — сказал он, хотя шёл за мной. — Чай будешь?

— А покрепче у тебя ничего нет.

— Есть, но ты этим не интересуешься, — усмехнулся он.

До меня не сразу дошло, что он говорит о своём члене. Но дошло.

Я остановилась. Покачала головой. Что ещё от него ожидать, от старого извращенца?

Членоцентричность — это у них с Керном общее, к тому же ярко выраженное.

— Как там твоя книга? — спросил Карма.

— Мне больше не о чем писать.

— А по мне так она только что начала становиться интересной. Родители, утопившие безнадёжно больного ребёнка. Убийство, замаскированное под трагедию…

— Заткнись! — рявкнула я. — Это не смешно, Эд.

— Разве я смеюсь? — смотрел он на меня мрачно. — Разве я вообще когда-нибудь смеюсь? Увы, человеческая суть такова, что чем лучше её узнаёшь, тем страшнее. И противнее. Порой от самого себя. Так что насчёт чая?

— Только не здесь, — скривилась я.

— Понял. Ну тогда только куртку возьму, — кивнул Эдуард Петрович.

— Много ты уже написала? — спросил он, когда в кофейне нам принесли чай и по пирожному.

— Конечно, нет, — выдохнула я. — Несколько страниц и, скорее всего, они отправятся в мусор.

Я смотрела, как плавают чаинки в прозрачном чайнике, набухают, разворачиваются, тонут, и теперь меня мучили угрызения совести.

Зря я, наверное, наорала на Георгиевича. Он выглядел таким потерянным, даже несчастным.

— Давай я посмотрю, — сказал Эд. — Без всякой подъёбки тебе говорю. Посмотрю, что ты там пишешь, как, о чём. В мусор выкинуть текст всегда успеется, куда обиднее, если напишешь добрую часть книги, а она оказывается никому не нужна. И дописывать нет желания, и потраченные время и силы жалко.

— Это вряд ли, — ковырнула я пирожное. Аппетита не было совсем. — Вряд ли я столько напишу. Хорошо идут только куски, где я пишу о себе, то есть, что было на самом деле. Я всё же журналист, Георгиевич был не прав, выдумывать я не умею, только описывать события.

Карма скривился.

— Давай что есть. Почитаю, пока суть да дело. Где она у тебя? В телефоне, в ноуте? — нетерпеливо махнул рукой Карманный. — Какая-то ты сегодня сама не своя. Кислая. Скучная. Без огонька. Загоняешься не по делу.

— Я только что узнала, что мои родители убили моего брата. Какой я ещё могу быть? — зыркнула я на него зло.

Разблокировала телефон, открыла файл, протянула.

— Они синхронизированы, телефон и ноут. Я пишу то там, то тут.

Карма отодвинул экран на вытянутую руку — для его старческих глаз текст был явно мелковат.

— А что тебе сказал Главнюк? — спросил он, скользя взглядом по строчкам.

— Тебе бы книги писать, фантастические, а не серьёзной журналистикой заниматься. Как-то так, — продолжала я расковыривать пирожное, так и не съев ни кусочка.

Загонялась я сегодня, правда, много и, можно сказать, у меня был даже не повод, а весомая причина загоняться, но виной моему унынию всё же было не заключение судебно-медицинской экспертизы, виной всему был Керн.

Равнодушный, ледяной как айсберг Керн. Бессердечный и бездушный.

— Это он так, для красного словца, — рассеянно ответил Карма, погружаясь в текст.

— А бородищу с чего отпустил? — понимала я, что не давала Петровичу сосредоточиться, но отчасти боялась его вердикта, поэтому дёргала.

— Развёлся. Жена его бросила.

— Жена? Георгиевича? Всё же бросила?! — вытаращила я глаза.

— Всё же да, — кивнул Карма и перелистнул бы дальше, но телефон потух и заблокировался.

Я назвала код. Он мотнул головой. То ли его раздражали современные примочки с паролями, то ли не нравился мой текст, я гадать не стала.

Доковыряла пирожное, оставив от «Графских развалин» настоящие развалины. Допила чай.

— Это всё? — посмотрел на меня Карма.

Я кивнула. Он вернул телефон.

— Ну что? — спросила я.

— В другой день я сказал бы херня. Но сегодня ты и так в пополаме, поэтому скажу: ну такое…

— Какое такое? — фыркнула я.

— Пишите, Ника, пишите. Набивайте руку, — ответил Карма.

Я услышала в его интонации бессмертное: «Пилите, Шура, пилите. Она золотая», но расспросить ни о чём не успела.

Карме позвонили, и он убежал, добавив лишь одно слово:

— Продолжай!