Глава 12

Стоя на коленях перед книжным шкафом в закутке наверху, Хелен перебирала книги и откладывала в сторону те, которые ей хотелось увезти в Лондон. За три недели, прошедшие с тех пор, как она вернулась в Эверсби, в ее комнате скопилось немало вещей, которые она собиралась взять с собой в дом мужа. С каждым предметом были связаны какие-то воспоминания. Например, шкатулка розового дерева когда-то принадлежала матери Хелен; фарфоровый поднос с изображением херувимов и детский коврик для ванной с вышитым Ноевым ковчегом и животными напоминали о детстве; в кресле красного дерева с треугольным сиденьем бабушка принимала визитеров. Это занятие отвлекало Хелен от тяжелых мыслей, все чаще посещавших ее в разлуке с Ризом. Привычный домашний уют утратил для нее былую привлекательность, и ее обычные увлечения теперь казались ей неинтересными. Даже ухаживать за орхидеями и играть на фортепиано стало для Хелен утомительным делом. Жизнь без любимого стала пустой и пресной. Они провели наедине совсем мало времени, но свидания эти доставили Хелен истинное наслаждение, и теперь все остальные занятия меркли по сравнению с воспоминаниями о ласках Риза.

Добравшись до полки с дневниками матери, в которых та писала об особенностях ухода за орхидеями, Хелен вытащила их и положила в брезентовую дорожную сумку. Ценность этих двенадцати тетрадей в синих матерчатых обложках была для Хелен неоспорима. Джейн, леди Тренир, оставила информацию об орхидеях различных сортов, включая наброски и заметки об их индивидуальных свойствах. Иногда она дополняла описания цветов собственными мыслями и наблюдениями на другие темы. Чтение дневников всколыхнуло воспоминания о матери и помогло Хелен лучше ее понять.

Джейн почти все время проводила в Лондоне, предоставив заботу о детях экономкам и слугам. И даже когда жила в Эверсби, она казалась скорее очаровательной гостьей, чем хозяйкой и матерью семейства. Хелен не могла припомнить свою мать в домашнем платье. Джейн всегда была одета безупречно, как на выход, надушена, постоянно носила драгоценности в ушах, на шее и запястьях и свежие орхидеи в волосах. Никто и подумать не мог, что Джейн, красотой и остроумием которой все вокруг восхищались, о чем-то тревожится или чем-то огорчена. Тем не менее в ее дневниках Хелен нашла записи, свидетельствующие о том, что Джейн порой чувствовала себя очень одинокой и разочарованной в жизни, особенно в своей неспособности произвести на свет второго сына.

«Меня вывернули наизнанку последние роды, – писала она через десять лет после рождения близняшек. – Я еще не встала с постели, когда граф «поблагодарил» меня за дочерей, сказав, что я произвела на свет «еще двух паразитов». Ну почему опять это не мальчики!»

В другом дневнике содержалась следующая запись: «Маленькая Хелен помогает нянчить сестер. Признаюсь, дочь мне все больше нравится, хотя, боюсь, она навсегда останется бледным существом с кроличьей мордашкой».

Несмотря на язвительные слова в свой адрес, Хелен испытывала сочувствие к матери, которая, судя по всему, была несчастлива в браке с лордом Эдмундом Трениром. Он был человеком крайностей – то обжигающе горячим, то ледяным. Среднего состояния он не знал. Только после смерти матери Хелен наконец поняла, почему ее родители как будто игнорировали ее.

Она узнала правду перед смертью отца. Эдмунд простудился во время охоты и слег. Ему быстро становилось хуже, несмотря на все старания доктора. Когда граф впал в полубредовое состояние, Хелен по очереди с Куинси, его доверенным камердинером, стала дежурить у его постели. Они давали ему чай из шалфея, чтобы успокоить боль в горле, и накладывали припарки на грудь.

– Доктор скоро вернется, – прошептала Хелен отцу, осторожно вытирая слюну с его подбородка после приступа кашля. – Его вызвали к больному в деревне, но он сказал, что это не займет много времени.

Открыв слезящиеся глаза, граф неожиданно произнес надтреснутым голосом:

– Я не хочу тебя видеть, уйди. Позови моих дочерей…

Решив, что отец заговаривается или уже не узнает ее, Хелен напомнила:

– Это я, папа, твоя дочь.

– Ты не моя… и никогда не была моей. Твоя мать… родила тебя от любовника…

Он снова закашлялся, а когда приступ закончился, отвернулся от Хелен и закрыл глаза, словно не желал смотреть на нее.

– Все это неправда, – сказал ей позже Куинси. – Мой бедный господин помутился рассудком от лихорадки. Вашей матерью, благослови ее Господь, восхищалось так много мужчин, что это отравляло существование его светлости. Он страдал от ревности. В ваших жилах течет кровь Рейвенелов, миледи. Не сомневайтесь в этом.

Хелен сделала вид, что поверила Куинси, но не сомневалась, что граф сказал правду. Это объясняло, почему она совершенно не похожа на Рейвенелов ни внешне, ни характером. Неудивительно, что родители пренебрегали ею – она была ребенком, рожденным во грехе.

Хелен привела к постели графа близняшек, чтобы попрощались, посылала и за Тео, но он не успел вовремя приехать из Лондона к умирающему отцу. Когда граф потерял сознание и началась агония, Хелен не нашла в себе сил заставить сестер присутствовать во время его смертного часа.

– Нам нужно остаться? – прошептала Кассандра, вытирая красные глаза носовым платком.

Сестры сидели на маленькой скамейке у окна и пребывали в каком-то странном состоянии. У них не было нежных воспоминаний об отце, которыми они могли бы поделиться. Он не давал им мудрых советов, не рассказывал интересных историй, которые они могли бы вспомнить. Вот и оставалось им лишь одно – молча прислушиваться к его слабому хриплому дыханию и с несчастным видом ждать, когда он издаст последний вздох.

– Вряд ли отец хотел бы, чтобы мы находились здесь, – жалобно произнесла Пандора. – Ему никогда не было до нас дела.

Хелен, пожалев девочек, сказала:

– Ступайте, я останусь с ним. Помолитесь за него, а потом чем-нибудь займитесь, только не шумите.

Близняшки явно обрадовались. Кассандра остановилась на пороге, чтобы бросить последний взгляд на отца, а Пандора быстрым шагом вышла из комнаты, не оглянувшись.

Подойдя к кровати, Хелен посмотрела на графа. Он сильно исхудал за время болезни и на огромной кровати казался маленьким, съежившимся человечком. У него было серое, восковое лицо и распухшая шея, скрывавшая форму челюсти. Горевший в нем раньше яростный огонь жизни, казалось, потух. Граф медленно угасал в течение двух лет после смерти Джейн – возможно, горевал по ней. У них были сложные отношения. Эту семейную пару связывали разочарования и обиды так же крепко, как других связывала любовь.

Хелен несмело взяла вялую руку графа, от которой остались только вены и кости, обтянутые бледной тонкой кожей, и тихо сказала:

– Мне жаль, что здесь нет Тео. Я знаю, что вы не хотите, чтобы я присутствовала при вашей кончине. Простите меня… Но я не могу оставить вас одного.

В этот момент в комнату вошел Куинси. Его глубоко посаженные карие глаза блестели от слез, мокрыми были щеки и седые бакенбарды слуги. Не говоря ни слова, он сел на скамейку у окна, решив не оставлять Хелен до кончины графа.

В течение часа они наблюдали за агонией. И вот, наконец, Эдмунд, лорд Тренир, испустил дух в присутствии преданного слуги и дочери, в которой не было ни капли его крови.

После смерти графа Хелен ни с кем не осмеливалась говорить о своем происхождении, но была уверена, что Тео обо всем знает. Именно поэтому он не желал, чтобы она появлялась в высшем обществе, и относился к ней с некоторым пренебрежением.

Несмотря на то что в этом не было ее вины, Хелен испытывала стыд за свое незаконное рождение. Как ни старалась она забыть об этом, тайна происхождения грызла ее изнутри, причиняя страдания.

Хелен беспокоило, что до сих пор не рассказала обо всем Ризу. Она знала, что он мечтал жениться на дочери пэра, и, конечно, будет разочарован, узнав, что она по крови не принадлежит к Рейвенелам. Возможно, даже охладеет к ней…

И все же он должен знать правду.

Тяжело вздохнув, Хелен уложила дневники в сумку. Бросив беглый взгляд на пустую книжную полку, заметила комок бумаги, лежавший в пыльном углу, и, нахмурившись, вытащила его. Это оказалось скомканное письмо.

Сев на пол, Хелен осторожно развернула листок бумаги и увидела на нем строки, написанные почерком матери. Слова располагались на значительном расстоянии друг от друга и были написаны косо.

«Мой дорогой Альбион,

знаю, глупо взывать к твоему сердцу, в существовании которого я сомневаюсь. Почему от тебя нет никаких вестей? Неужели ты забыл обещания, которые давал? Если ты оставишь меня, то знай: Хелен никогда не будет любима собственной матерью. Я вижу, как она заходится в плаче, лежа в колыбели, и не могу заставить себя подойти к ней. Пусть плачет в одиночестве, страдая так же, как страдаю я сейчас, брошенная тобой.

Я не желаю соблюдать правила приличия. Моя страсть не подчиняется доводам разума. Вернись ко мне, и я клянусь, что отошлю ребенка. Я скажу всем, что девочка больна и должна жить в теплом климате под присмотром врачей. Эдмунд не будет возражать – напротив, только обрадуется, если Хелен уберут из дома.

Ничто не изменится для нас, Альбион, если мы будем осторожны».

На этом письмо обрывалось, явно незаконченное. Хелен перевернула листок, но другая сторона была чистой.

Она положила смятый листок бумаги на пол и пригладила ладонью. Хелен чувствовала себя опустошенной, подавленной. Альбион… Она никогда не пыталась узнать имя своего настоящего отца, но теперь не могла не задаться вопросом: кто он такой? Жив ли?

И почему Джейн так и не закончила письмо?

– Хелен!

От неожиданности она вздрогнула и, подняв голову, увидела Кассандру в закутке у лестницы, где стояли книжные шкафы.

– Нам доставили почту, – сообщила девушка, – привезли целый ящик от Уинтерборна! Лакей занес его в гостиную внизу. Пойдем со мной, мы хотим… – Она вдруг замолчала, нахмурившись. – У тебя лицо в красных пятнах. В чем дело?

– Это от книжной пыли, – с трудом выговорила Хелен. – Я упаковывала мамины дневники, наглоталась пыли и долго чихала.

– Может быть, закончишь это дело позже? Пожалуйста, Хелен! Нам не терпится открыть все эти пакеты и коробки, которые лежат в ящике. На некоторых стоит надпись «скоропортящееся», и мы думаем, что внутри может быть что-то вкусное.

– Я спущусь через несколько минут, – рассеянно сказала Хелен, спрятав письмо в складках юбки.

– Хочешь, я помогу тебе разбирать книги? – предложила Кассандра.

– Спасибо, дорогая, но я предпочла бы сделать это сама.

Кассандра вздохнула и задумчиво произнесла:

– Так трудно ждать.

Взгляд Хелен остановился на сестре, и она подумала, что Кассандра с недавних пор стала поразительно походить на Джейн с ее безукоризненной фигурой, губами в форме лука, золотистыми локонами и голубыми глазами в опушении густых ресниц.

К счастью, по характеру она была мягче и добрее, чем их мать. Да и Пандора, несмотря на все свои проказы, была милой добродушной девушкой. Хелен благодарила Бога за то, что у нее такие сестры: девочки были для нее источником любви, который никогда не иссякал.

– Начните открывать коробки без меня, – предложила Хелен. – Я скоро приду. Если кто-нибудь будет возражать, скажи, что я назначила тебя своим официальным представителем.

– Если я обнаружу сладости, то припрячу, чтобы Пандора все не съела, – заявила Кассандра и с неподобающей для леди резвостью бросилась к лестнице.

– Хелен разрешила начинать без нее! – раздался ее радостный клич на весь дом.

Хелен улыбнулась и опять погрузилась в размышления. Несмотря на то что Джейн и Эдмунда уже не было на свете, казалось, даже из могилы они продолжали причинять боль своим детям. Хелен решила, что не допустит этого.

Решительно закрыв брезентовую сумку, она взяла недописанное письмо матери и бросила в камин на тлеющие угли. Бумага сначала сжалась от жара, а потом вспыхнула. Хелен дождалась, когда письмо превратится в пепел, отряхнула руки и направилась к лестнице.