Глава 24
LE PASSÉ
– ТЫ КУДА? – спросила я однажды утром, увидев Тео в костюме на кухне.
– У меня совещание, – коротко ответил он, не вдаваясь в подробности.
– Что здесь делают эти игрушки? – указывая на столешницу подбородком, поинтересовалась я.
Тео даже не поднял взгляда, сосредоточенно застегивая на запястье часы.
– Я финансирую несколько фондов, и дети присылают мне подарки. Как правило, это бывают ненужные им игрушки, – ответил он обыденным тоном, нисколько не хвастаясь своей благотворительностью.
Я подошла поближе и взяла в руки несколько открыток и рисунков, Тео проследил за мной взглядом.
– Завтра придет Мануэла и разберет это все.
– Она кто? – отозвалась я, разглядывая разноцветные детские рожицы, многочисленные цветы и радуги.
– Она следит за домом: если тебе что-нибудь необходимо, Ману все организует.
Я кивнула и задумчиво пробормотала:
– Дети тебя любят, рисуют улыбчивым и счастливым, вот, посмотри. – Я протянула ему тоненький лист А4. Ребенок нарисовал его в розовой рубашке и ярко-желтых штанах. – Они тебя и приодели, – со смешком произнесла я.
Он взял бумагу из моих рук. На мгновение наши пальцы соприкоснулись, и он резко отдернул руку.
– Каждый видит то, что хочет видеть, – бросил Тео, но на его губах при виде детского творчества заиграла едва уловимая улыбка.
Я ничего не ответила, понимая его очередной намек.
– Тебе подарили набор для фенечек, – меняя тему, сказала я, показывая ему на коробку. – Умеешь их плести?
– Я похож на человека, который будет плести фенечки?
– С тобой никогда не знаешь, – хмыкнув, ответила я. – Ты полон сюрпризов!
– Но не таких безобидных, – подмигнув, возразил он и, указывая на кофемашину, добавил: – Я сварил кофе; позавтракай обязательно и позвони своему отцу, а также хочу напомнить, что у тебя еще есть школа. Ты не можешь прогуливать до конца года.
Я отвернулась от него, быстро налила себе в кружку ароматного напитка и, меняя тему, поинтересовалась:
– У тебя есть молоко или сливки?
– Нет, но я могу сейчас купить…
Я перебила его:
– Неважно, так выпью. – Я обхватила горячую чашку руками, согревая холодные пальцы.
– Насчет школы я серьезно.
– А я вот нет.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что все не имеет смысла… Ну, закончу я школу – что я буду делать дальше? Учиться на юриста, экономиста, политолога?
Тео поджал губы.
– Ты поступишь в любую школу искусств. Франция и Италия… Париж, Флоренция. Выбирай любую.
Я грустно улыбнулась:
– Буду изучать эпохи и затем работать гидом, а быть может, устраивать аукционы и стучать молотком с криком «продано!».
Тео подошел ко мне и обхватил щеки ладонями. Его пальцы нежно погладили мою кожу.
– Ты будешь писать картины, устраивать свои выставки, добьешься признания и станешь знаменитой, если захочешь.
Я резко вырвалась из его объятий, едва ли не проливая кипяток на его белоснежную рубашку.
– Нет, я ничего больше не напишу… Все, что я могла создать, походит на гору мусора и поедет на завод по переработке макулатуры.
Я сделала глоток кофе и нахмурилась от неприятного привкуса. Крепкий, слишком крепкий. Тео молчал.
– Я знаю, что тебе нечего мне ответить. Но что есть, то есть.
– Сядь перед мольбертом и попробуй, – тихо произнес он, – подави тревогу, нервозность и заткни перфекциониста, который не дает тебе насладиться процессом. Просто пиши первое, что придет в голову.
Я поставила чашку на столешницу. Дело было отнюдь не в перфекционизме.
– Внутри пусто, Тео, – прошептала я и вышла из кухни.
У меня в душе зияла дыра размером с бездну, и я не знала, как заполнить ее. Слезы скопились в глазах, но я сдерживала их. Забежала в ванную и включила душ. Ничто так не успокаивало, как теплые струи воды. Они смывали с меня весь страх и злость. Жаль, что ненадолго.
Когда я вернулась в кухню, Тео уже не было. Рядом с моей чашкой кофе лежала записка: «Молоко и сливки в холодильнике». Я открыла дверцу и не смогла подавить улыбку. Рядом с белыми пластиковыми бутылками лежало несколько шоколадных плиток. Я вспомнила, как в детстве объясняла ему, что холодный шоколад в разы вкуснее, чем комнатной температуры. Тео запомнил… Я взяла ту плитку, что была с орехами и изюмом, села за столешницу. Глупая улыбка все еще играла на моих губах. Его внимание окрыляло и дарило тепло.
Я взяла в руки набор с фенечками и от нечего делать начала читать инструкцию. Хотелось занять себя и не думать о плохом. Неожиданно для самой себя я стала плести. Время пролетало незаметно. Из-за тишины вокруг казалось, что оно остановилось. Я кропотливо плела, запутывая узлы и делая кривые линии. Но все же у меня получилось довольно сносно. Я сплела черную фенечку, на внутренней стороне которой белыми корявыми буквами было выведено «Ниса». Она оказалась мне велика. «Слишком увлеклась процессом», – подумала я, но знала, что это самообман. Я отчетливо понимала, для кого именно плету ее. Также осознавала всю детскую глупость собственного порыва, ведь мне казалось, что он никогда не будет ее носить. Потянувшись, я размяла спину и отложила сделанный собственными руками браслетик. Мне хотелось пойти в студию. Мысли невольно возвращались к совету Тео. Быть может, он прав и я все усложняю, подумала я и, не давая себе возможности передумать, стремительным шагом прошла в комнату, быстро села на табуретку перед мольбертом.
Я взяла в руки уголь для рисования и сделала одну линию, затем вторую. Рука тряслась. И вместе с ней полосы моего эскиза. Набросок получился неряшливым и бесформенным. Я пыталась по памяти воспроизвести тело Тео. Плечи, линию ключиц, мужскую шею и адамово яблоко. Все получалось размытым и нечетким, но я упорно продолжала. Внутри меня томилось желание прикоснуться к нему. Провести ладонью по его коже. Вдохнуть его запах. Почувствовать его вкус. Мне хотелось близости с ним, и это единственная возможность получить ее. Но у меня не получалось раствориться в этих чувствах и позволить им вдохнуть в меня прекрасное. Мне хотелось плакать при виде результата моих стараний. Чувство страха оказалось сильнее.
– Ты любишь изображать тело.
Я резко повернула голову и встретилась с задумчивым взглядом. Он стоял в дверном проеме, без пиджака. Рукава рубашки были закатаны до локтя, верхние пуговицы расстегнуты.
– Ты быстро вернулся, – вырвалось у меня.
– Не хотел надолго оставлять тебя одну, – признался он и, глядя мне в глаза, спросил: – Почему именно тело?
Я не знала, как ответить на этот вопрос. Мне было неловко. Отвернувшись, я вернулась к наброску.
– Как видишь, у меня ничего не получается… Тео подошел ближе и внимательно изучил эскиз.
– Что для тебя символизирует тело, Ниса? – Допытываясь, он задал еще один вопрос: – Что именно ты вкладываешь в набросок?
Я замялась. Он не отступал.
– А что оно может символизировать?
Тео потянул вторую табуретку и сел за моей спиной. Я почувствовала его дыхание у себя над ухом. Он был слишком близко, нарушая все личные границы. И мне так нравилась эта близость…
– В наше время нагота ассоциируется с сексом… Как думаешь, почему женский сосок запрещен?
– Потому что мы живем в идиотском патриархальном обществе.
Он хмыкнул:
– Голая женская грудь – чуть ли не символ всей существующей порнографии, Ниса. Не думаешь?
Я нахмурилась и недовольно поджала губы.
– Мужская грудь точно так же сексуальна.
– Женская возбуждает. Причем и мужчин, и женщин, – отозвался он.
Мне было сложно сосредоточиться. Он был так близко, его запах окутывал меня. Моя спина была прижата к его груди.
– В античные времена в людях все же присутствовал здравый смысл. Представь статуи Афродиты без сосков? – пробормотала я.
Тео испустил тихий смешок.
– В античные времена голое тело не ассоциировалось с порнушкой, вот и все.
– То есть не было сексуального подтекста? – скептически спросила я. – Это невозможно, в эстетике тела нас привлекает сексуальная энергетика. Мягкость форм, нежность кожи, сила мышц.
Тео взял мою правую руку и поднес ее к холсту. Так родители учат детей писать и вырисовывать линии. Его теплая кожа поверх моей. Его твердая рука на моей, полной сомнений и тревог. Уверенным движением он вывел вертикальную волну.
– В эпоху Античности голое тело было отражением божественной сущности. – Он продолжил вырисовывать плавные линии женских форм. – Статуи античных мастеров не изображают реальных людей. Идеализированные тела – воплощение божеств.
Я сглотнула нервный ком. Спиной чувствуя, как перекатываются мышцы его груди, я ощущала, как возбуждение во мне растет. Но я пыталась изо всех сил сосредоточиться и вести диалог.
– Разве в древние времена не существовал культ здорового, мускулистого тела? Бравые воины были защитниками и приносили славу своей родине, нет?
– Все так и было… Но женщины оставались символом божественного. Афродита – богиня любви, и она априори должна быть…
Тео поставил точку на месте пупка и растушевал рядом тень, оживляя силуэт.
– Манящей и сексуальной, – прошептал он мне на ухо, растирая линии под грудью на эскизе.
– А когда именно все изменилось? Почему человеческое тело перешло в категорию табу?
Я слегка отпрянула от него и нервным движением свободной руки спрятала непослушную прядь за ухо. Щеки пылали, и я боялась обернуться и показать ему, до какой степени он сводит меня с ума.
– Все изменилось в Средневековье, – как ни в чем не бывало продолжил он свой рассказ, вырисовывая новые детали. – Искусство в первую очередь стало религиозным. Католическая церковь ассоциировала наготу с первородным грехом. Художники изображали обнаженное тело как символ бедности, мученичества либо же, наоборот, невинности. В основном обнаженные фигуры покрывали тканью либо оставляли нагими некоторых святых, подчеркивая их страдания. Но культ сексуальности и силы тела канул в Лету. – Он вывел ключицы и придвинулся ближе, вновь сокращая расстояние между нами, припечатывая мою спину к своей груди.
По линии моего позвоночника пробежала нервная дрожь.
– Но эпоха Ренессанса возродила забытое. Микеланджело, Боттичелли, Тициан, Караваджо изображали своих героинь без одежды. Они тайно изучали анатомию, воплощая в своих работах реальное тело человека, – тихо произнес он, выводя возбужденный, стоящий сосок.
– Получается, что они освободили нас от гнета церкви? Освободили искусство? – делая глубокий вдох, сипло спросила я.
– Не совсем, – потянул Тео. – Даже в наше время люди с легкостью воспринимают одно течение и считают бесстыдным что-то выходящее за его рамки.
– Это как?
– Например, написанные в одном и том же году «Завтрак на траве» Эдуарда Мане и «Рождение Венеры» Александра Кабанеля произвели абсолютно разное впечатление. Первая повергла народ в шок и спровоцировала небывалую критику, а вторая пользовалась большим успехом. – Угольком Тео вырисовывал тоненькие кисти рук.
– Я видела обе картины… они обе прекрасны… Как мог «Завтрак на траве» повергнуть кого-то в шок, при этом «Рождение Венеры» – нет?
– Потому что изображение нагого тела приветствовалось, но лишь в определенных обстоятельствах. – Тео потянул мою ладонь вверх, чертя на полотне хрупкую женскую шею. – Фигура должна была изображать божество, аллегорию либо другую глубокую философскую мысль. Кабанель изображает богиню любви Венеру, а Мане – нагую самозванку, бесстыже глядящую на зрителя… Ее прямой взгляд многие восприняли как вызов, пощечину светскому обществу, и это разбудило праведный гнев в моралистах. Но Эдуарду было не впервой встречаться с подобной критикой. Тремя годами ранее его «Олимпия» вызвала точно такой же резонанс. Голая женщина, восседающая на простынях, черный кот у нее в ногах – символ разврата… Он изобразил проститутку, а не богиню, и многие не могли простить ему подобной вольности.
– Как думаешь, почему он изобразил ее? Она была его источником вдохновения?
– Отчасти… источником возбуждения, наслаждения и… – запнулся Тео, – разрядки.
– Разрядки? – переспросила я, не понимая, что он имеет в виду.
Он тем временем перешел на ноги. Уголек слегка скрипел, пока Тео выводил новые линии на бумаге. При виде того, что именно он изображает, мое сердце забилось чаще.
– Оргазм, Ниса, – наконец ответил он и опустил наши руки мне на бедро, продолжая держать мою ладонь в своей.
Эскиз был закончен. На меня смотрела абсолютно голая девушка. Ее лицо прикрывала копна волнистых волос. Они спадали ей на плечи. Хрупкость, нежность, плавность форм завораживали своей красотой.
– Ты прав, женская грудь возбуждает, – прошептала я, глядя на полную, налитую, возбужденную грудь.
Он ничего не ответил, я лишь слышала его равномерное дыхание у себя за спиной.
– Что люди чувствуют… – я замолчала, неловко прикусив губу, – когда испытывают оргазм? Что ты имеешь в виду, говоря «разрядка»? – почти беззвучно спросила я и почувствовала, как Тео напрягся.
Минуту он молчал – я тысячу раз прокляла себя за беспросветную глупость. А затем он тихо спросил:
– Ты никогда?..
Я медленно покачала головой.
– Даже сама?
– Нет, – на выдохе ответила я.
Тео вновь замолчал.
– Не получалось или не пробовала? – наконец прошептал он мне на ухо.
Мой пульс стучал в ушах, в горле пересохло.
– Не получалось… Я читала на эту тему, в интернете пишут о том, что зажатым людям сложно расслабиться. Я, если честно, не знаю, в чем проблема.
На короткий миг комната вновь погрузилась в абсолютную тишину.
– Тебе было приятно?
– Прикасаться к себе? – Я нахмурилась. – Это скорее было странно.
– Ты доходила до пика и останавливалась? Или же?..
– Недавно мне показалось, что я на грани, но все равно ничего не получилось. – От волнения мой голос звучал сипло. – Просто…
Я замолкла, понимая, что мой ответ будет слишком откровенным. Полностью оголяющим меня изнутри.
– Ниса? – тихо позвал Тео. – Просто?
Я сделала глубокий вдох, набирая как можно больше кислорода в легкие.
– Я представляла, как прикасаюсь к тебе… Я не хотела трогать себя, хотела… тебя. – Мое признание повисло в воздухе. Я зажмурилась, ругая себя за дурость.
– Ты остановилась, ведь так?
Я коротко кивнула и, понурив голову, призналась:
– Меня напугали мои ощущения. Они были слишком сильными.
– В твоей фантазии, – шепотом начал он, – где я касался тебя?
– Я не помню… слишком зациклилась на своем желании. Но порой мне снятся сны, в которых ты касаешься меня там… и это приятно.
От смущения я не знала, куда спрятаться. Я замерла на месте, боясь пошевелиться. Тео нежно провел носом вдоль моей шеи.
– Не нервничай так, всем порой снится подобное. – Его голос звучал спокойно и был пропитан теплом.
Я ошеломленно повернула к нему голову и уставилась на него во все глаза:
– Тебе тоже?
– Конечно.
– Сны бывают со мной?
На его губах расползлась легкая улыбка.
– Ты в главной роли, – попробовал он отшутиться.
– И часто тебе снится подобное?
– Хотелось бы чаще.
В его глазах появился нахальный блеск. Он пытался убить всю серьезность разговора, но я стояла на своем.
– Объясни мне, как достичь пика!
Он ласково пригладил мои волосы:
– Не бойся чувств, Ниса, иди у них на поводу.
– Даешь советы, которые сам игнорируешь?
Он вновь не ответил на мой вопрос.
– А что именно тебе снится? – набравшись смелости, спросила я, от волнения пульс стучал в ушах.
В одно мгновение спокойствие покинуло его лицо. Глаза заволокла темная пелена. Тео сжал челюсть и выпустил мою руку, отодвигаясь от меня, создавая между нами расстояние.
– Сейчас ты вновь скажешь, что все сказанное и сделанное – ошибка… – сказала я.
– Тебе не кажется, что разговор выходит из-под контроля? – пробормотал он, словно в шутку, но я знала, что он лишь пытается скрыть свои истинные эмоции.
Меня раздражало то, как он пытается убежать от этого разговора.
– Я была голой? – глядя ему в глаза, с вызовом произнесла я.
– Чего ты пытаешься добиться?
– Быть может, я просто хочу услышать ответ? Ты всегда уходишь от моих вопросов. – Я поджала губы и отвернулась. – Я открываюсь тебе, но ты… ты словно высмеиваешь меня.
– Вовсе нет, я лишь пытаюсь поступить правильно.
– Тогда ты запутался в том, что правильно.
– Или же это сделала ты…
Он резко встал и вышел из комнаты, оставляя меня наедине с ураганом внутри и своим чарующим эскизом. Мне хотелось прикоснуться к себе, ослабить возбуждение. Борясь с неловкостью и отвращением, я просунула руку в трусики. Я была мокрой и понимала, что это естественно, однако не могла подавить нервозность. Я начала трогать себя, пальцы скользили, приятные ощущения становились сильнее. С губ сорвался тихий стон, и вместе с тем я чувствовала, как теряю контроль над собой, и, испугавшись, замерла. Голова возводила барьеры. Мысли. Поток мыслей и страхов. Мне не нравилось терять контроль. Я не доверяла себе. Я боялась себя… Разозлившись, я попробовала вновь, вот только движения пальцем не доставляли удовольствия, тело онемело. Я вытащила руку и уставилась в потолок. И так каждый чертов раз…
* * *
Тео избегал меня. До самого вечера мы практически не пересекались в его огромном доме. В какой-то момент на кухне появилось несколько коробок с пиццей, чуть позже – доставка из суши-бара. Я не притронулась к еде. Аппетита не было, напряжение внутри съедало. Я злилась на Клэр за то, что она сделала. Чувствовала безысходность от того, что Тео отталкивает меня. Слишком много отрицательных эмоций скопилось в сердце. Но больше всего я злилась на себя. Вспоминала свой отвратительный набросок. Размытый, нечеткий, непонятный. И ненавидела себя так сильно, как никого и никогда.
– Ты можешь это сделать, у тебя получалось ведь до этого! Сядь и заставь себя это сделать! – Глядя на свое отражение в ванной, я отчитывала себя, давила и требовала.
Я заставила себя спуститься в студию и взять в руки грифель. Кисть дрожала от волнения. Тоненький голосок в голове шептал: «Оставь, не дави на себя, сделаешь только хуже». Но я не могла успокоиться и остановиться. «У тебя получалось, значит, получится и сейчас! Хватит себя жалеть! Прекращай ныть!» Я сделала несколько линий, ладонь с грифелем не слушалась – линии получались кривыми, убогими. Я смяла этот лист и резким движением схватила новый. Все повторилось. Я со злостью сминала листы и пробовала вновь и вновь. Результат был один и тот же. Рука не слушалась. Наброски получались неаккуратными, лишенными всякой грациозности и красоты. Отвратительными, ужасными, омерзительными. Я вышвыривала бумагу за бумагой. Хватала чистые листы и чувствовала, как ощущение безысходности разрастается у меня в душе. Ощущение безнадежности и собственной ничтожности.
– Я ни на что не гожусь! – В порыве крик сорвался с моих губ, а к глазам подступили слезы.
Чем больше я пробовала, тем хуже был результат. Голова трещала, дыхание сбилось.
– Я тупое ничтожество!
Я с силой ударила себя по щеке, острая боль пронзила, кожа запылала. Но я не могла успокоиться. Я ударила себя еще раз и еще раз. Выливая гнев, усталость и бессилие. Ненавидя себя до такой степени, что хотелось растерзать.
– Тише, тише! – В студию вбежал Тео и мгновенно обнял меня, останавливая мои пощечины.
Я попыталась вырваться. Не хотела получить ни грамма сострадания и понимания. Считала, что не заслуживаю ничего из этого.
– У меня не получается! – закричала я, отталкивая его, но он обнял меня сильнее. – Ненавижу себя! Так сильно ненавижу!
Он молча сдерживал мой гнев и желание разорвать себя на кусочки. Я брыкалась до тех пор, пока устало не обмякла в его руках.
– Я так хочу рисовать, Тео… – дрожащим от слез голосом сказала я. – Я так сильно хочу рисовать…
Крепкая мужская рука поглаживала мою спину. Тепло, исходящее от него, согревало, пробуждая во мне иные эмоции помимо злости и ненависти. Я подняла голову и заглянула ему в лицо.
– Как я могу помочь тебе, Ниса? – Искренность его тона растапливала холод внутри меня.
– Не оставляй меня одну, – жалобно попросила я.
– Не буду, – эхом отозвался он.
Но я хотела не только его присутствия.
– Тео, – я посмотрела ему в глаза, – дай мне что-нибудь, чтобы унять эту боль… я больше не могу… я не могу, – прошептала я.
Он покачал головой.
– Закрой глаза и прочувствуй, – произнес он, как всегда.
– Слишком много злости…
– Сосредоточься на другом. – Взгляд голубых глаз был столь проникновенным, словно ему было больно видеть меня в таком состоянии.
На мгновение мне показалось, что я смогу выпросить нужную мне дозу чего угодно, лишь бы убежать от реальности. Однако воспоминания о том, во что превратилась моя сестра под действием наркотиков, пугали. Я не была уверена, что не превращусь в нее со временем.
– Ты думаешь, я, как Клэр, не смогу вовремя остановиться? – тихо спросила я. – Мы с ней похожи, правда?
– Нет, – качая головой, ответил он. – Я не сравниваю тебя ни с кем.
– Что мне делать, Тео?
– Попробуй сосредоточиться на другом, на других эмоциях, – повторил он.
– Ты не позволяешь… – пробормотала я. – Ты всегда отталкиваешь.
Было лишь две эмоции внутри меня. Одинаково сильные и властные. Ненависть к себе. И любовь к нему.
– Чего ты хочешь, Беренис? – Его голос звучал напряженно.
– Нарисовать тебя, – отозвалась я и потянулась к краю его майки. – Я очень долгое время мечтала нарисовать тебя… без этого.
Он не пошевелился, продолжал пристально смотреть на меня.
– Тео, пожалуйста, – шепотом попросила я. – Позволь мне потеряться в тебе.
Мольба в моем голосе сработала. Он коротко кивнул, и я не спеша потянула вверх белоснежную майку, оголяя крепкий торс. Я сглотнула, глядя на него.
– Ты совершенен, – на выдохе произнесла я и повела ладонью по твердой груди.
Он был так красив, словно античная статуя молодого греческого божества. Я пробежалась кончиками пальцев по ярко выраженным мышцам живота. Тео сжал челюсти, напряжение так и витало в воздухе. Вязкое, наэлектризованное, оно окутало нас.
– Я хочу снять все, – глядя ему в глаза, прошептала я, и мои руки коснулись пряжки ремня.
– Это очень плохая идея, – предостерег он, голос его звучал низко.
Я оставила едва уловимый поцелуй на его татуировке. Мне так сильно нравилась эта пика. С его губ сорвалось тихое рычание.
– Все или ничего, – тяжело дыша, сказала я и медленно потянула за ремень, расстегивая его.
Дорогая кожа скользила в руке, пока я ослабляла затяжку. Тео смотрел на меня из-под низких темных бровей, словно хищник наблюдал за каждым мимолетным движением.
– Тебе хватит смелости? – прищурив глаза, с вызовом спросил он.
Вместо ответа я села перед ним и потянула вниз черные джинсы с боксерами.
– Ты сомневался? – поинтересовалась я и, глядя на его возбуждение, нахально добавила: – Похоже, тебе все нравится.
– Не играй с огнем, – предупреждающе, глядя на меня прожигающим взглядом, сквозь зубы выплюнул он.
Я подняла руку и медленным движением погладила выпирающую мышцу бедра. Тео сделал шумный вдох.
– Знаю-знаю, натурщиков трогать строго запрещено, – видя его реакцию, ехидно заявила я.
– Ты доиграешься, Ниса… рисуй уже. Пока я не передумал…
Ни капли не смущаясь, я пожала плечами.
– Облокотись о стенку и не шевелись, – скомандовала я и подошла к мольберту.
Я взяла в руки грифель и с опаской на него посмотрела. Неуверенность и тревога новой волной накрыли меня.
– Вот так? – подал голос Тео, привлекая мое внимание.
Я подняла взгляд, и у меня пересохло во рту. Он облокотился о белоснежную стену, его загорелая кожа сверкала на ее фоне. В теле чувствовалась мужская сила.
– Идеально, – прошептала я.
Сколько лет я мечтала об этом моменте! Сколько раз фантазировала…
– Сосредоточься на мне, Ниса. – Взгляд голубых глаз проникал в самую душу. – На мне.
Любовь к нему… страсть и желание. Тео был столь красив, что в горле пересохло. Он был прекрасен. Я подняла руку с угольком и сделала первую линию, затем вторую, а после потеряла счет. Его тело захватило меня. Сверкающая, эластичная кожа, перекатывание мужских мышц, дорожка темных волос внизу живота. Я упала в водоворот чувств к нему. Вдохновение волной окатило меня. Я не контролировала процесс. Из меня вытекало прекрасное и… пугающее. Линия за линией, штрих за штрихом. Картинка собиралась воедино. Я изобразила его полностью голым, а у его ног только что убитого оленя с окровавленной шеей и мертвым стеклянным взглядом. Тео возвышался над ним, стоя в тени, символизируя собой силу, ужас и смерть.
Бесподобное.
Великолепное.
Чудовище.
Оно смотрело на меня с эскиза, и я не могла поверить, что создала нечто столь невероятное, цепляющее и живое.
Я опустила руки, не имея понятия, сколько прошло времени. Реальность медленно спускалась мне на плечи.
– Закончила, – хрипло произнесла я.
Он коротко кивнул и, подняв с пола джинсы, сразу же надел их.
– У тебя получилось? – не глядя на меня, спросил он.
– Да, – отозвалась я и вдохнула полную грудь воздуха, наслаждаясь собственным спокойствием.
– Отлично. – Не глянув на мою работу, Тео направился к двери.
Спустя пять минут хлопнула входная дверь дома, а еще через две из гаража послышался шум двигателя. Он ушел…
Несколько минут я боялась пошевелиться. Мне казалось, что я сплю и все вокруг нереально: позирование Тео, набросок, сделанный моей рукой, – лишь часть фантазии. Вокруг было слишком тихо: помню, я ущипнула себя и зажмурила глаза в ожидании, когда проснусь. Но это был не сон, все произошло на самом деле. Я встала и оглядела студию. В этой крохотной комнате произошло два переломных момента в моей жизни. Первый – моя сестра уничтожила мою душу. Второй – Тео позволил мне собрать ее по кусочкам. На полу рядом с местом, куда он сбросил свои вещи, валялись его телефон и бумажник. Экран загорелся, привлекая мое внимание. Я взяла в руки трубку.
«Так ты едешь или как? Или решил поработать нянькой?» – гласило сообщение от Аарона. «В клубе сегодня довольно жарко», – в ту же секунду последовало еще одно оповещение. Я хмуро бросила взгляд на время. 23:57 – самое время идти в клуб и повеселиться… оставив меня при этом одну. Воспоминания о том, как Тео резко сорвался с места после того, как я сказала, что закончила, неприятно ужалили. Он словно ждал этого момента, чтобы оказаться как можно дальше от меня. Экран загорелся вновь, показывая входящий звонок от Аарона. Я ответила не подумав:
– Да.
На том конце меня встретило молчание.
– А где де Лагас? – наконец спросил он меня недружелюбным тоном, с нотками недовольства.
– Поехал к тебе, но забыл телефон, – ответила я.
– Бросил тебя и поехал ко мне? – уточнил Аарон, явно повеселев.
– Именно так, – резко отозвалась я.
– Бог ты мой, что ты ему сделала? – издевательски продолжил он.
Я проигнорировала его вопрос и уже хотела положить трубку, как вдруг он сказал:
– Хочешь – приходи, хотя тебе же нет 18 лет…
– Я совершеннолетняя, Аарон.
– Какая, к черту, разница, эта вечеринка все равно не для тебя, – нагло заявил он и сбросил вызов.
Я знала, что самые крутые вечеринки в городе проходят в их клубе «VIP room» на улице Риволи. Люди мечтали попасть туда. По всему Парижу ходили легенды про это место. «Лучшая ночь в моей жизни», – чаще всего именно так описывали его посещение. Многие утверждали, что в вентиляцию в клубе подбрасывают порошок, чтобы гости были счастливы и довольны. Я никогда там не была, но часто листала фотографии. Казалось, я знаю это место, изучила наизусть его роскошный интерьер. Слова Аарона разозлили; я понять не могла, почему он меня так терпеть не может, но слишком устала пытаться анализировать, что движет людьми, искать всем оправдания… Я швырнула телефон на стол и подняла бумажник де Лагаса. Наличка… много налички. Не помню, чтобы мой папа носил с собой столько денег. Карты, визитки. Я вышла в коридор и, недолго думая, направилась к выходу из дома. «Эта вечеринка точно не для тебя», – звучало в моей голове, когда я вышла за ворота, вдыхая прохладный ночной воздух. Что ж, посмотрим: я подошла к остановке такси и нажала на кнопку вызова. Проверим, что там за вечеринки.