Глава 17. На высоте

Формально она могла остаться в Москве. Деньги теперь потеряли статус проблемы, а дом… Это просто стены. Какая разница, будут они выкрашены в цвет яичной скорлупы или же мутно зеленый, как в родительской спальне. Здесь было относительно тихо, относительно спокойно и вся ее жизнь могла идти дальше и быть вполне… относительной. Не будет больше младших братьев и сестер, мамы, тети. Вкусного горячего хлеба из булочной за углом. Забудутся привычные зазубрины на таких знакомых лицах соседей.

Или же она вернется, будет тихонько доживать в этом дряхлом, но пока еще вполне надежном доме и останется той, кем и ощущала себя в действительности. Подлой, жалкой дрянью. Такой же гнилой и дешевой, как и доски на веранде.

Тина сложила ладони вместе и, прошептав два коротких слова, распахнула калитку. После тонкого скрипа наступила тишина.

Она переложила небольшую сумку из правой руки в левую, и шагнула внутрь. Дом встретил ее пыльной, прогорклой глухотой. Казалось, даже стены пропитал запах затхлости и одиночества, что плотным туманом окутал мебель, полки, картины.

— Ну это никуда не годится!

Постепенно ей стало жарко. Она еще старалась не замечать этого пока подметала, но вот полазив по всем шкафам, протерев каждый угол от пыли, наконец сдалась и стянула свитер. Тот уродливой медузой упал на пол, но Тина тотчас подняла и отнесла его в шкаф. Ни к чему мусорить там, где уже чисто.

Вообще дом выглядел так, будто им никто не занимался. Давно не занимался. На посуде жирные следы, вещи пахнут старым. Букет цветов, принесенный со свадьбе так и остался в вазе, давно засох, превратившись в мумию.

Тина методично вымывала углы, сгребала весь мусор по пакетам. За этим занятием ее и застали две женщины.

Мельком, немного стыдясь этой мысли, Тина подумала, до чего постарела тетя. До чего изменился эта бойкая, острая на слова женщина. Так, словно все вокруг стало меньше, а сама она выросла в несколько раз. Или же наоборот, совсем крошка потерялась среди гротескных очертаний чужой жизни. Чужой. Вот то слово, что неприятно полоснуло по нервам. С какого-то страшного момента и ее семья и ее дом стали чужими.

— Ты кто? — Хриплым, совершенно незнакомым голосом спросила мама.

— Мама, ты не узнаешь меня? — Тина соскочила со стула и в два шага преодолела расстояние между ними. — Мама, тетя, это я. Ваша Ляля. Ваша стрекоза. Я вернулась, тетя. Почему вы на меня так смотрите?

Она накрыла ладонями руки матери и положила их себе на лицо, так, словно вдруг ослепшая женщина должна была почувствовать, всем телом ощутить близость своей девочки.

— Настя, — обернувшись в сторону, кинула она, — я не знаю эту девушку. Попроси ее не прикасаться ко мне.

— Мама, — Тина крепче сжала ладони, — не пугай меня, пожалуйста. Это ведь я. Алевтина. Твоя дочка.

— Алевтина… Алевтина… Дело в том, что у меня нет такой дочери, и кто ты такая, я не знаю. Не знаю и знать не хочу.

Девушка вздрогнула, ощутив, как больно могут бить простые и внятные слова. Словно аккуратно выверенные удары, они достигали своей цели — два в голову, один по легким. И вот она лежит на полу и не может дышать. А все вокруг вращается перед ней словно детская карусель и, кажется, ее вот-вот стошнит.

Она отошла в сторону, все еще надеясь что, расстояние поможет увидеть все со стороны, Тина качнула головой и прошептала что-то под нос. Совсем тихо. Не кому-то, а себе:

— Как же так, мама? Как же так?

* * *

В какой-то момент она перестала слышать все обидные, хлесткие слова. Не потому что они вдруг прекратили звучать. Не потому что тетя и мама вдруг замолчали. Не потому что Тина вдруг получила возможность сказать хоть что-то о том, каково ей было все эти месяцы. Она просто оглохла на пару минут, будто Бог дала своей любимице небольшую передышку.

Девушка сидела на краю дивана, боясь хоть немного углубиться в эту витиеватую, но такую наигранную драму. Тетя перебивала маму, та говорила в ответ, стараясь звучать еще громче, пока наконец, они все не захлебнулись в потоке собственного гомона.

— Ляля, ты должна уйти, — наконец произнесла одна из них.

— Но если я не хочу? Или, если мне некуда? Я хочу остаться вместе с вами. Понимаю, будет не легко, но…

— Но что, Ляля?! Но что?! После всего сделанного, ты вернешься сюда как ни в чем не бывало, а мы, Боже ж ты мой, и рады будем. Расцелуем нашу пропажу в щечки-яблочки и пойдем показывать тебя соседям? Хватит, Алевтина, замолчи!

— Не принимайте. — Голос Тины непривычно звенел. — Не надо любить меня, я не прошу вас об этом. Просто, вы моя семья. Я сделала так много, чтобы быть здесь и не могу уйти, даже не попытавшись.

— Настя, ты слышала? И что же такого сделала наша особенная девочка? Ручки себе стерла наверное, пока трудилась невесть где невесть как. Облекла позор на наш дом, разрушила семью, поставила репутацию сестры под удар, я не говорю о том, что она сделала с Борей, — мама отвернулась в сторону. Судя по брезгливому оскалу даже говорить с Тиной было ей противно. — не бывать этому, пока я жива, слышишь? Приехала, на все теплое, а мы должны надрываться и кормить еще один рот. И главное, кого? Дочери? Нет. Сестры? Нет. Племянницы? Подруги? Внучатой бабушки? Ты нам никто, Ляля! Подкидыш — приемыш. Смотри на меня, когда я говорю. Боря сделал тебе огромное одолжение, когда взял к нам домой. И не знал, какой монетой ему отплатит сиротка.

Выдохнув, женщина опустилась в продавленное кресло. В комнате повисла напряженная тишина.

— Меня не надо кормить, — пропустив все остальное мимо ушей, начала Тина, — этого от вас не нужно. Я…в некотором роде богата. Мама, у меня есть деньги. Много денег.

— Настя, ты слышишь, о чем бредит эта сумасшедшая…

— Не кипятись, — Тетина рука накрыла мамино плечо. — Сколько денег? Ты ведь понимаешь, в каких мы из-за тебя долгах.

Та газета попалась ей случайно. Воронцов Андрей смотрел на нее с первой же страницы. Его окружали огромные буквы, колонки цифр и хвалебные речи, а за глазами человека с обложки не было совсем ничего. Щемящая, тошнотворная пустота. Он открыл какую-то больницу, поразив всех несвойственной щедростью. Высохший, уставший, измученный человек, который не имел к Андрею никакого отношения, рассказывал, что передает все дела сестре и ее мужу и берет перерыв. Даже тут он переиграл Виктора, обозначив его просто мужем сестры.

Тина перевернула газету обложкой вниз и откинула ее на пол. В этой статье было столько вранья, что даже совершенному идиоту должно быть понятно, что…

Что, понятно, Ляля? Что?!

Она так устала за эти несколько дней в доме, что все чаще хотела вернуться обратно, в Москву. Худой мир лучше доброй ссоры? Кто бы это ни сказал, он явно заблуждался. Со стороны казалось, что жизнь семьи потекла по привычному руслу не очень глубокой реки. Она занималась братьями, готовили, оплачивали счета и даже отдали долги семье Арины. И кстати, сестра снова стала разговаривать с ней, осторожно преодолевая все острые углы. О погоде, о ценах в магазине, о тихих радостях супружества. Однако во всей этой карусели, Тина чувствовала себя так, словно механизм включили, но почему-то забыли посадить ее в кресло, оставили там, за оградой. Словно все вокруг притворяются и стоит ей только выйти из комнаты, то начнется настоящая жизнь. С ее разговорами, сбивчивым дыханием, и хоть каким-то проблеском эмоций. Но зайди она обратно, и мама снова отзеркалит ей вежливую натянутую улыбку. Такую же пресную, чай, который пил Воронцов. О Господи, снова в ее мыслях он!

Тина вернулась с прогулки, перебирая в голове всех знакомых, которыми так дорожила раньше и которых так и не смогла навестить сейчас. Не нашла время, а может не захотела его искать. Подойдя к двери, она услышала шум голосов и почти постучала о косяк, давая понять, что уже дома, как рука безвольно опустилась. Мама и тетя говорили, громко и живо, спорили друг с другом, и в этом было столько красоты, что она позволила себе подслушать. Никаких резиновых фраз и натянутых взглядов. Живая, искренняя, поющая речь, что с детства звенела в этом доме. Она сжала руками края платья и вытянулась в струну. Даже собственное дыхание казалось непростительным святотатством, что может помешать услышать родные голоса.

— Ну и что? Принципиальная такая? Думаешь, мне не противно? И ничего, терплю.

— Настя, а ты никогда не думала, откуда у нее эти деньги?

— Не думала и знаешь почему? Потому что я и без тебя знаю, откуда. И ты знаешь. И все соседи тоже знают.

— И все же, это не правильно. У нас честный дом и я не хочу пачкать его стены такой…такой…

— Да какой? Сколько лет Боря кормил ее? Брат добрый был, на нее вечно деньги транжирил, а она вон чем отплатила. И теперь это ее святая обязанность — содержать нас. И не только нас. Брак Ариши чуть не встал под угрозу из-а выходок этой…даже слов не подобрать приличных.

— Настя, хватит. Люди задают вопросы. Пока не прямо в глаза, но я чувствую, что все вокруг знают, что в нашем доме живет шлюха!

— А пусть бы и так! Что умела, тем и заработала. Сначала с тем богатеем, смотри как зыркает на тебя с газеты. Ууу, ну и рожа, лучше б тогда на базаре помирать его оставили, а нет, все Боря добренький. Домой потащил.

— Хватит, — Тина почувствовала, что ее тело обмякло. Она осторожно держалась рукой за дверной проем, и только это давало ей возможность не упасть — пожалуйста, остановитесь. Вы можете что угодно говорить обо мне, я это заслужила. Но я не желаю слышать ни единого грязного слова об Андрее. Ни единого!

* * *

Тина раньше не видела, чтобы строили такие высокие здания. Ни один нормальный человек не захочет жить так далеко от земли. Небо — удел птиц и глупцы те, кто хотят приблизиться к ним.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале холла. Выглядела как побирушка, которую чудом пустили в подобный дом. Все тот же нелепый сарафан и наспех собранная сумка. Она дотронулась до болтающейся у колена ноши, равнодушно отметив, что половина вещей, так и остались в Новгороде. Второй мыслью было то, что скучать по ним она несомненно будет, но никогда не вернется обратно. Физически не сможет коснуться предметов, которые провели какое-то время в том гнилом доме.

Двери лифта раскрылись, и Тина зашла внутрь. Разумеется, все три стены украшало зеркало. Кажется, здесь живут самые красивые люди, которым постоянно нужно подтверждение собственной безупречности. А может они просто боятся, что за поездку на десятый этаж их холеные лица перекосит от осознания, какую сумму они выложили за квартиру в этом доме. Жить надо на земле. Небо для птиц. Для птиц.

Нужную дверь она нашла сразу. Она будто выделялась от всех других и кричала о необычности своего хозяина с первой секунды. Собственно, идя сюда, Тина и не ждала ничего другого. Задержав дыхание, как перед прыжком в воду, она нажала на звонок. По коридору разлилась соловьиная трель, да эти люди определенно повернуты на птицах.

— Добрый день, Максим, — впервые Тина назвала его просто по имени, — мне нужна ваша помощь. Очень нужна.

Проход между креслами был настолько узок, что реши она встать со своего места и чуть размять ноги, обязательно наткнется на ту тучную блондинку или же сердитого господина, который выпил не меньше шести чашек чая и вот уже с полчаса ерзает на кресле. Никогда еще Тина не чувствовала себя такой свободной и скованной одновременно. Последнее следует воспринимать буквально. Находясь на высоте в несколько тысяч метров и, пролетая над каким то очередным голубым пятном, то ли морем, то ли океаном, Тина сидела в глубоком кресле, зажатая мужскими локтями с левой и правой стороны. И почему она отказалась от места у окна? Или в проходе? Или… вообще, почему она решилась на все это? Так легко сдалась. И даже хуже того. И даже хуже…

Поднос, накрытый прозрачной крышкой, пикетировал откуда-то сверху прямо на раскрытый столик.

— Что это? — Она озадаченно поддела ногтем тонкий пластик и принялась изучать содержимое контейнера.

— Еда, Тина. Ты ведь не настолько дикая и знаешь, что такое еда?

— Вам еще не надоело? — девушка вяло огрызнулась в сторону и вернулась к предмету разговора. — Это бесплатно? Не хочу, чтобы на выходе с меня содрали деньги.

— Не переживай, милая. Они сделали это с тобой на входе. — Сосед весело хохотнул и добавил: — Это бесплатно. Формально ты заплатила за еду, она часть твоего билета. Твое место, место в багаже, налог на топливо, сервис, к слову, совершенно дерьмовый. Сама не захотела лететь бизнес классом, так что…

— Я не могу это есть, — пальчик говорившей погрузился в подтаявшее, чуть соленое масло и взметнул вверх. Тина, с видом биолога, изучавшего новый вид бактерии, осматривала перепачканную руку.

— Я могу тебя покормить, — без тени иронии предложил мужчина.

— Уверена, вам и без того хлопот хватает, — парировала Тина и, глядя в сторону прохода, продолжила: — Это не та еда, что я привыкла. Все холодное и невкусное.

— Перестань. Еда, одежда, язык, улицы, люди. Ничего больше не будет, как ты привыкла. Никаких платьев в горошек и маминого борща. Это было твое решение и все, что ждет тебя дальше, будет противоречить тому, что ты знала и любила дома.

— Дома. — Повторила Тина. Звучало горько. — У меня больше нет дома.

Она нехотя отломила кусочек сдобной булки и, после секундного размышление, засунула его в рот. Масло и сыр так и остались лежать на подносе. До тех пор пока ее мысли занимала еда, в голову не могло просочиться ничего другого. Тина нарочито растягивала трапезу, завершив ее горьким кофе, так отдаленно напоминавшим любимый напиток. А теперь сон. Спать-спать-спать.

* * *

— Красавица, извольте просыпаться! — Настырный голос вырвал ее из липкого кошмара. — Ляля, меня зовет природа и чувство долга, пропустишь?

— Удивлена, что вам знакомо это самое чувство, — она поджала ноги и целомудренно отвернулась в сторону.

— Слушай, праведница, — наклонившись пониже, произнес мужчина, — на этом рейсе довольно просторные туалетные комнаты. Если скучаешь, то можешь составить мне компанию.

— Не понимаю, о чем вы. — Тина грозно полоснула глазами пожилого соседа, спавшего по правую руку от нее, в надежде, что тот не может подслушать их разговор.

— Ну разумеется не понимаешь, — ухмылка преобразила и без того приятные черты, — Скобеева Алевтина, ты прелесть что такое. Кажется, я начинаю понимать, что именно в тебе нашел Андрей.

Отсалютовав двумя пальцами, мужчина отпрянул от сидения и удалился в передний борт самолета. Тина спокойно выдохнула, пересела к окну и натянула повязку с эмблемой авиакомпании на глаза.

* * *

— Эксузьми, сеньоритта, пресса, свежая пресса! — увесистая стопка газет проплыла мимо лица Тины и плавно опустилась на колени.

— Иногда мне кажется, что вы ведете себя так, потому что вам очень одиноко, — она отодвинула кипу пожелтевших бумаг.

— Алевтина, я ведь не рассказываю тебе, о том, что кажется мне. Хотя бы попытайся насладиться жизнью. Мир был бы слишком скучным, прекрати мы надевать маски.

— Скучным? Или он стал бы честным и искренним, если бы мы больше не играли свои роли.

— О серьезно? И давно ты у нас такая любительница правды? Я просто не заметил, когда успели произойти эти разительные перемены. Пока я выходил в туалет? О, или может в унитазе находится портал в параллельное измерение, и если слишком долго сидеть на толчке, то попадешь в другую вселенную? А что тут у нас, м? Тут девушка, которая не носила маски, не пыталась влюбить в себя своего босса, не была в сговоре с его придурком родственником, не облапошила его на круглую сумму и не подставила. Смуглый ангелочек, честный и искренний.

— Хватит. Все что вы говорите, — Тина на секунду замялась, пытаясь подобрать дальнейшие слова, — вы боитесь не меньше меня. Вам страшно, потому что вы обидели Андрея. Вы не хотите и не любите извиняться, но сделать это необходимо. Вы боитесь, что ваш друг, возможно единственный друг, не примет вашего раскаяния или, что вы ему больше не нужны. Но еще больше вы боитесь того, кем сейчас стал Андрей. Вам страшно, что вы не узнаете его. Что он слишком долго был один и теперь стал тем, кого вы не захотите любить, оберегать и поддерживать. Вы так сильно боитесь, что сели со мной в этот самолет, лишь бы не быть в неизвестности и не ждать звонка или сообщения от меня. Позвонит. Не позвонит. Напишет. Не напишет. Поговорит. Не…

— Заткнись. — он зло посмотрел в сторону прохода. Дрожащие пальцы пробарабанили короткий ритм на железной пряжке ремня. — Я лечу с тобой только по одной причине. Понятие не имею, что Андрей себе придумал, но если с тобой, бестолковой дурой, что-то произойдет в этом чертовом самолете… Если тебя кто-то обидит, или если ты подавишься солеными орешками и прилетишь в Лондон холодным синим трупиком, то Воронцов этого никогда не простит. Я лечу с тобой, потому что и впрямь боюсь. Разбейся это корыто где-то в океане, лучше бы мне умереть вместе с тобой.

— Вы не правы, — синими, дрожащими губами прошептала Тина.

— Да хватит строить из себя! Я понятия не имею, что ты сделала, чтобы заслужить второй шанс. И знаешь что, я очень надеюсь, что Андрей не купится на этот олений взгляд и сопли под носом, и ни за что, слышишь, ни за что не будет тебя слушать.

Тина отвернулась к маленькому круглому окошку. Все, что можно было разглядеть через него облака, густые и плотные, висящие где-то прямо под самолетом. Хорошо, что было видно только это. Огоньки, контуры земли и воды ее пугали, каждый раз напоминая, как высоко они взлетели.

— Ляль, — уже спокойный, ровный голос окликнул девушку, — Давай потренируем чтение? Ты ведь не очень знаешь английский, да?

Все та же гора газет опустилась на раздвижной столик.

Казалось, кто-то выключил свет и зажег звезды. Вечер мгновенно перешел в ночь, хоть часы и показывали всего восемь. Тина вежливо улыбнулась прошедшей мимо паре пенсионеров. Скорее, англичан, туристы избегали этот район.

Она снова посмотрела на обшарпанную дверь бара, в недрах которого утонул Воронцов перед тем, как бросить равнодушное:

— Жди тут, раз уж тебе так хочется.

Входная дверь скрипнула, и на пороге появилась мужская фигура. Андрей огляделся по сторонам, и показалось, испытал облегчение, увидев, как Алевтина, сгорбившись и надвинув шапку до бровей, ждет его.

— Вас так долго не было, — тихо прошептала девушка.

— О, серьезно? — В голосе ни намека на опьянение. Так, будто Андрей отправился в дешевый бар, чтобы выпить там чаю. — Наверное, мне надо извиниться, что опоздал на очередные разборки.

— Я… разборок не будет. Слез тоже. Я пришла только для того, чтобы вы знали, что это последний раз, когда я вам надоедаю.

— Последний? Честно-честно? Не обманешь? А то, насколько я помню, маленькой фее очень нравилось обманывать злого дракона.

— Завтра я улетаю в Москву, а там, куда-нибудь дальше, — глядя себе под ноги, отчеканила Алевтина.

— Привет землякам, счастливого пути, и скатертью дорога. — Он весело махнул рукой и вышел на проезжую часть, чтобы поймать такси и убраться отсюда.

— Хотите, пойдем пешком? Я могу проводить вас.

— Проводить? Тина, иди в… Москву. И потом, с чего ты взяла что я пойду домой? Времени полно, деньги есть, что там делают чавы в будни после обеда? Спят или пьют?

— Я не знаю, кто такие «чавы».

— Это… — Андрей посмотрел в невинные черные глаза и махнул рукой: — не важно.

Вторая машина проехала мимо, даже не снизив скорости. Андрей чертыхнулся и вышел на середину дороги.

— Не могли бы вы отойти к бордюру? — жалобно застонала Тина, наблюдая как он, слегка раскачиваясь в разные стороны, голосует рукой.

— А то что? Боишься, что меня собьют? Недавно ты вроде бы хотела этого. В любом случае, Гринберг организует самые пышные похороны, будут музыканты, закуски и даже знаменитости.

— Хватит! — неожиданно для себя самой закричала Алевтина. Она спрыгнула на дорогу и сделала уверенный шаг вперед. — Хватит, я прошу вас! Это больше не смешно. Я улетаю. Вы победили. Я больше не буду просить прощения, плакать у вас под дверью, уговаривать вас не гробить вашу же жизнь, хватит. Это все не важно, вы выиграли. Вы хороший, а я плохая. Вы прекрасный, честный, искренний человек, а я… дешевая дрянь, которая должна знать свое место. И она его знает, уж поверьте! Мне совершенно доходчиво объяснили, где оно. Я улетаю, вы должны быть хоть немножечко счастливы, правда?

— Не кричи, и запахни куртку, не хватало, чтобы ты заболела, — тихо прошипел Андрей и по-мужицки сплюнул на брусчатку.

— Хорошо, кричать не буду, но можно я закончу? — Она сделала еще один шаг в сторону темной фигуры и замерла на месте. — До встречи с вами у меня были принципы. Вся моя жизнь держалась на них, а потом я десять раз все растоптала, разгладила и растоптала вновь. И мне плевать, что вы сейчас скажете и подумаете. Возможно, мне уже даже не важно, простите ли вы меня. Я хочу, чтобы вы знали, что все случилось бы иначе, если бы…

— Если бы что, Тина? Хватит. Замолчи уже, заткнись и проваливай куда угодно. Не лезь ко мне.

— Мой папа умер, и я так не смогла ему помочь, — тихо, почти надрывно произнесла девушка и зажала рот руками.

— Мне жаль. — Наконец Андрей остановился. Простоял секунду с снова продолжил мерять большими шагами дорогу, так, словно вколачивал в брусчатку гвозди. — Жаль, что ты такая дура и не сказала об этом раньше. В любой день, понимаешь, любое время, ты могла бы прийти и попросить о помощи, а я… Я бы Землю остановил, лишь бы тебе было хорошо.

— Но ведь именно из-за вас стало все так плохо. — Уже через секунду она пожалела, что произнесла это.

Андрей решительно подошел к ней и смял в руках тонкую, дешевую ткань осенней куртки. Тина сжалась и закрыла глаза, боясь увидеть, как он, замахнувшись рукой, бьет ее по лицу.

— Зачем ты здесь? Тебе нравится делать мне больно? Зачем ты прилетела в Лондон?

— Я хотела все объяснить, — она зажмурилась. До боли, до золотых кругов в черном, окружавшем ее дыме.

— Зачем?

Если бы Тина не видела, кто и как держал ее сейчас за руку, то ни за что, ни при каких обстоятельствах не смогла бы поверить, что это Воронцов Андрей. У него был другой голос, ниже и грубеее. Это карканье царапало слух и выкручивало суставы, заставляя усомниться в том, здорова ли ты. Вменяема ли. Не придумала себе все это. Потому что Тина могла поклясться, никогда Андрей не говорил с ней так.

— Я хотела попросить прощения. Объяснить.

— О, серьезно? Боюсь, я знаю, каждое слово, что ты хотела бы сказать. У тебя были причины. И все это не делает тебя хоть чуточку лучше. И мне не станет хоть немного легче. Мне не нужны твои объяснения. Возможно, в начале. Но сейчас — нет.

— Они мне нужны! Мне! — отчаянно, совершенно по-звериному заскулила Алевтина. — Я столько сделала — и все это единственному человеку, который относился ко мне хорошо. После папы. Я ни за что не хотела, чтобы так вышло, Андрей! Я хотела, чтобы папа выздоровел, и не думала о том, какую цену придется заплатить за мое желание. Разумеется, вы правы. Меня ничто не оправдывает, я сама себя никогда не смогу оправдать! Просто знайте, что как бы плохо, как бы больно вам ни было, я чувствую это здесь, прямо в моем сердце. И мне будет в сто раз хуже и больнее, чем вам. В сто раз, понимаете?

— Открой глаза, — прошептал Андрей над самым ее ухом, — Тина, посмотри на меня.

Он выглядел ужасно. Гораздо лучше, чем на фото с газеты, но все же… Во всей фигуре не было и намека на прошлую стать, силу, уверенность. Перед ней стоял уставший, совершенно разбитый мужчина где-то на расстоянии в миллион километров от того другого. Сначала, в первую секунду показалось, что он наоборот стал лучше, милосерднее. Но потом, сфокусировав взгляд, Тина поняла, что на дне его глаз кроется не сочувствие. Там плещутся те чувства, слов которым не подобрать. И защити ее Бог, надумай она встать один на один перед этим человеком. Он спокойно смотрел на нее, равнодушно перебирая пальцами выбившуюся из шапки прядь и наконец спросил:

— Алевтина, кому ты все это время мстила? Мне? За что ты мстила? За то, что я не хотел быть тем, кем являюсь, и на минуту разрешил себе жить другой, нормальной жизнью? За то, что не смог контролировать того Андрея, от которого мечтаю сбежать и… черт, поцеловал тебя? За поцелуй? Все это… Оглянись, оглянись, Бога ради!!! Все это — цена поцелуя? Дороговато вышло, не думаешь? Переплатил… переплатил…

— Вы опозорили меня и мою семью, — тихо пропищала Тина и попыталась освободиться от его хватки. Неудачно. Андрей лишь крепче сжал руки, удерживая добычу на месте.

— Врешь. Не я опозорил твою семью. Не я делал те снимки. Не я придумал клевету о тебе. Не я хотел обидеть тебя на улице. Не я покалечил твоего отца. Не я выгнал тебя из дома. Не я толкнул тебя на подлость. Не я. Не я! Не я, слышишь?! Единственное, что я делал все это время, верил тебе, как идиот, и отхватывал оплеухи.

— Я не хотела, чтобы так кончилось.

— А так всегда бывает. Никто не хочет, чтобы так вышло, но почему-то именно так и выходит. Черт, да я же влюбился в тебя! Так сильно, что… а, неважно. — Он махнул рукой, и от этого движения тяжелая прядь волос опустилась ему на лоб, чуть закрыв мутные глаза. — Я мечтал о тебе, ты была моей где-то там, у меня в голове. Я бы все для тебя сделал, Тина.

— Ну, так сделайте, — было трудно понять, пошел ли дождь, и если нет, то отчего так намокли щеки, — отпустите все это. И меня тоже. Отпустите.

— Не могу.

Два коротких слова, и он наконец разжал руку. На негнущихся ногах Андрей дошел до стены бара, прислонился к ней спиной и медленно осел на грязный асфальт.

— Чего ты хочешь? — Вопрос застал ее врасплох.

Тина подошла к сидящему мужчине и опустилась на землю рядом с ним. Она сосредоточилась в надежде увидеть то, что видит сейчас Андрей. Пустая дорога. Промозглый район, осевший в черноте октябрьской ночи. Ни единого человека, кроме них двоих.

— Я хочу, чтобы вы были счастливы. Вы это заслужили.

— Счастлив? Боже, да когда ты уже поймешь? Счастье — не приз, который ты получаешь в награду. Счастье — это вся ты. Это то, что есть в тебе, понимаешь? Наполняет тебя день за днем, плещется, бурлит, переваливает за края. Оно — не золотая медаль за что-то, не десерт после еды. Оно просто есть. Или его просто нет. Я знаю все, что случилось с твоей семьей, Тина. Потратил немного времени и денег, потому что… Все это время я пытался понять причину, за что ты так со мной. Я должен был догадаться сразу: принести себя в жертву — так на тебя похоже. Все это время я хотел быть для тебя тем человеком, к которому можно прийти с проблемой, даже такой неразрешимой, и вместе, слышишь, именно вместе попытаться найти ответ. И теперь представь мое удивление, когда выяснилось, что я оказался главным злодеем, против которого играют все дети с площадки. Вы все там были. А самое главное, это сумма, тебе заплатил Витя? Ты надеюсь, хотя бы не сразу согласилась, торговалась? Стой, лучше не говори. Это не важно. Я просто знаю, что дал бы тебе в несколько раз больше. Ты бы просто пришла, а я бы просто дал, ничего не прося взамен. Но теперь мы все должны жить с… этим. Тебе не нужно просить у меня прощения. Мне не за что тебя прощать. Ты просто перестала значить для меня хоть что-то. Пустота. А пустоту не прощают. С ней свыкаются.

— Вы правы, вы во всем правы. Вы сказали «пустота»? Так и есть, я совершенно пустая, ничего там. — Она дотронулась руками до лица, пальцы скользнули вниз к шее, на секунду задержались на груди и опустились к животу. — Кругом пустая. Я думала, точнее, мечтала, что, увидев, что вам лучше, я тоже оживу. Что вы наполните меня хоть какими-то чувствами. Я не говорю о любви. Ненависть или презрение — мне все сгодится. Но только не это равнодушие. Пожалуйста, только не оно.

— Смирись, вот такой я человек. Надо было раньше показать себя, а не строить рыцаря. А теперь уже все равно.

— Я понимаю. — Она резко закивала головой, напомнив сувенирного китайского болванчика. — Но раз вы смогли отпустить все это. То отпустите и меня тоже.

Воздух стал тяжелым, густым и едким. Дышать было все труднее, и сердце, почуяв неладное, колотилось как потерявшийся ребенок, что барабанит в двери. Быстро. Отчаянно. До боли.

— Скоро дождь, — Андрей посмотрел на небо. — Отпустить, говоришь. А кто отпустит меня? Может, ты? В этой истории два рассказчика.

— Меня все ненавидят… — тихо всхлипнула Тина.

— Не драматизируй. В мире полно людей, у тебя огромное поле, чтобы испортить жизнь еще паре миллионеров.

— Вы не понимаете. Я не могу жить с этим. Лучше бы я умерла тогда.

— Возможно, это и впрямь было бы лучше.

— Что-что? — Тина подняла мокрое от слез лицо и внимательно, словно видит впервые, посмотрела на Андрея.

— Я не желаю тебе смерти, даже тогда не желал, а сейчас тем более. Но… лучше бы тебя не было в моей жизни. Лучше бы я тебя никогда не видел, не встречал и даже не знал, что ты живешь где-то рядом со мной. Если бы тебя не было, то, возможно, я бы освободился от этого наваждения. А сейчас я постоянно перемалываю в голове одно и то же, вперед — назад. Назад — вперед. — Вдалеке раздался автомобильный гудок. Стояла удушливая, несвойственная октябрю погода, какая бывает перед дождем. На пустынной улице загорелся единственный фонарь, но даже его тусклого света не хватало, чтобы дать этому месту немного красок. — Хорошо, что мне больше не снятся сны, они ведь тоже были о тебе. С самого начала, а потом все то же, но уже с конца. Ты — самое удивительное, что было в моей жизни. И я бы многое отдал, чтобы тебя в ней никогда не было.

Тина осторожно поднялась на ноги. Впервые она чувствовала себя хорошо. Свободно. В воздухе нарастал рев приближающейся машины.

— Я отпускаю вас, Андрей. — Она бросила короткий взгляд на сгорбленную фигуру на асфальте, зажмурилась и шагнула вперед. Тяжелые капли дождя опустились на асфальт. Последний дождь перед первым морозом.

* * *

На небывалой для города скорости машина сбивает Алевтину Скобееву. Её тело выстреливает в небо, с гулким стуком падает на капот и скатывается на мокрую мостовую. Секунды тянутся так медленно, что Андрей успевает разглядеть и запомнить номер автомобиля, нащупать в кармане телефон и проклясть себя за то, что пятью минутами раньше сказал чертовы, не подлежащие обмену и возврату слова. Те страшные, которые не просто ранят, но и калечат. Те, которые никогда в жизни…

Он видел, как чёрный пикап несся к ее сгорбленной от ветра фигуре.

Он слышал свой крик, пытавшийся остановить водителя.

Он умер за секунду до того, как окровавленная ладонь опустилась на асфальт.

Он ничего не мог сделать.