Глава 16. Среди тысячи свечей

Темнота вокруг выглядела неестественной. Казалось, что кто-то специально выкрутил со всех улиц лампы, и сейчас из-за угла появится пугающий ее монстр. Не такой, что из фильмов. Этого Тина бы не пережила точно. Небольшого чудовища из детских снов вполне хватит, чтобы довести до истерики. Хотя сейчас она могла заплакать и так, без всяких монстров.

Боялась Тина по настоящему, и ей ничего не пришлось делать с голосом, чтобы звучать правдоподобно. Она заикалась, проглатывала слова, всхлипывала и под конец бросила трубку. Боже, как же ей было страшно.

— Как думаешь, он придет? — она сощурилась, пытаясь разглядеть кого-то в темноте.

— Думаю, прибежит, — голос Виктора звучал куда тверже обычного. Ее до сих пор удивляли перемены, которые происходили с ним, каждый раз, когда Воронцов пропадал из поля зрения. Виктор словно нелепая гусеница, то превращался в бабочку, то возвращался в свое изначальное состояние. Вот только все это с ним совершенно не работало, и он всегда оставался просто гусеницей. Даже когда выдыхал и расправлял крылья.

— Мне бы твою уверенность…во всем этом… — Тина поежилась, хотя июль и выдался теплым, ее трясло от холода.

Где-то на расстоянии пары шагов раздался злой шепот:

— Я пошел, Андрей не должен меня здесь видеть.

— Не уходи, пожалуйста, здесь так темно и страшно! — Она оглянулась по сторонам, ища хоть какой-то луч света. Бесполезно. Глухая, неестественная темнота и вторящая ей тишина.

— Глупо бояться той, кого и так обокрали. Что с тебя взять, Ляля? — Виктор картинно растягивал слова, заставляя ее вслушиваться в каждое предложение. Она так и не заметила, как с ее плеча сорвалась сумка, только почувствовала жгучую боль на коже. Все произошло так быстро, что Тина только ойкнула.

— Это мое! — Она шагнула вперед и вытянула руку, чтобы поймать длинную ручку, но пальцы зацепились за рубашку и через мгновение повисли в воздухе — ничего. — Верни, там мои деньги, все, что у меня есть. Как я вернусь домой? Как поеду завтра на работу?!

— Ляля, я плачу тебе за реализм. Тебя обокрали? Обокрали. Вот и будь, пожалуйста, испуганной, обиженной, нищей неряхой. Тебе ведь не сложно, примерно такую я тебя и подобрал.

— Подобрал?! Ты…да ты… — она уперла палец куда-то в пустоту и замерла, так и не решаясь произнести слова, крутившиеся на языке.

— Я… Что я, Алевтина?

— Ничего.

Он сделал пару шагов в сторону и отчего-то вернулся назад.

— Вот еще, — Тина съежилась, сжалась маленьким ежиком при виде над головой занесенной руки. Боже, он ее ударит. Сейчас он ее ударит! Но вместо этого шершавая ладонь скользнула по щекам, размазывая по лицу что-то липкое и вонючее, — вот так куда лучше. Напиши мне потом, как все прошло.

Наконец раздались удаляющиеся шаги. Тина так и стояла на месте. Она молчала, поперхнувшись душившими ее словами. Кажется, что создавая людей, Бог перестарался и отдал всю подлость мира этой семье Воронцовых. Какие ужасные люди и как крепко она с ними повязана. Господи, только не зареветь. Не здесь и не сейчас. Она остервенело терла краем блузки лицо. Сухая синтетическая ткань только сильнее пачкала и размазывала грязь по щекам, но Алевтина этого не замечала. Она царапала кожу золоченой бахромой и думала о том, как бы ей не заплакать. Пожалуйста, Боже, что угодно, лишь бы не плакать.

— Пускай им все воздастся. Пускай они все помучаются. Господи, пускай…

Ткань медленно мокла от слез.

Она с интересом изучала привычки и повадки врага. Его слабости. Его желания. Запоминала и впитывала каждое сказанное им слово, зубрила, как школьный урок.

Сначала приходилось сжимать зубы каждый раз при встрече с ним. Контролировать все, что говоришь. Было не просто, но Тина справилась, компенсируя вынужденную сдержанность днем откровенностью ночью. Почти под утро, мучаясь бессонницей, она шептала страшные слова, уставившись в стену, откуда зияла дыра в обоях. Внутри тонкая каемка другого цвета, еще глубже — краска. Такое уродство и специально не сделать. Словно загипнотизированная Тина смотрела в темно-синее обойное пятно и шептала имя того, кто испортил всю ее жизнь.

Трудно понять, в какой момент наивная девочка стала обозленной, сломанной женщиной, но она точно знала, кто именно обрезал ее крылья.

Стены слушали молча. Других собеседников у нее не было. Она не пыталась найти здесь друзей, оправдать свои действия, начать жить как прежде. Только заработать на лечение папы, все остальное было не важно. Ради этого она слушала странные приказы Виктора, усомнившись лишь однажды.

— Мне не нравится это платье, — за невозможностью увидеть себя со стороны, Тина крутилась на месте и пыталась рассмотреть, как на ней смотрится странный, совершенно безумный наряд.

— Серьезно? А что еще тебе не нравится?

Пришлось приложить усилия, чтобы смолчать. Ах, как же хотелось бросить давно зревшее: «Все, мне не нравится все!». Подписывать нужные документы это одно, но рядиться в непонятные одежды и терпеть унижения… Нет такой цены для этого. И она бы давно отказалась. Она ведь пыталась, много раз про себя и один вслух, но в ответ получила язвительный вопрос:

— А твоя семья обрадуется, узнав, что их Ляля оказалась в тюрьме? Думаешь, зять спустит все, что ты сделала? Думаешь, он поверит тебе?

— Думаю, моей семье без разницы, где я. А вот вашей покажется любопытным, чем это вы занимались последнее время.

— Даже так? Какие милые угрозы, госпожа Скобеева. Ну, раз ты такая смелая, то расскажи, как ты покроешь лечение отца? У тебя вроде как была цель или тебе стало наплевать на все, что бедный папа сделал для сиротки?

— Я…мне… — она размышляла над тем, что лучше, промолчать или выдать давно зревший в голове перечень претензий. Тина скользнула взглядом по горлышкам винных бутылок, аккуратно расставленных вдоль стены. Что бы она ни сказала сейчас, первое, о чем следовало думать — последствия. Она не Андрей и думает наперед. Можно схватить первую попавшуюся стекляшку и со всей силы оглушить очкарика, гордо удалившись из ресторана. Пускай даже в этом платье. Но чертовы последствия. От них не убежать и не скрыться…

— Тина, ты тянешь время.

Оторвав взгляд от стены, она бросила, едва разжимая зубы:

— Пойдем.

Банкетный зал, в котором Гринберг отмечал день рождения, пугал баснословной роскошью. Трудно осознать, сколько денег потрачено, еще сложнее — зачем все это одному закомплексованному мальчику. Максим ей не понравился сразу. Вне зависимости от красивых, несомненно дорогих костюмов, широких жестов и остроумных замечаний, мужчина вызывал раздражение. В нем все было ладно и в то же время…бессмысленно. Каждый раз, обращаясь к нему, Тина словно уговаривала себя произнести: Максим Карлович. Именно с отчеством, потому что так оно звучало особенно нелепо. В то время как Андрея она называла только по имени. Ощущая, как по груди разливается тепло, стоило ей произнести царапающее горло слово: Ан-дрей.

Ей не было противно, когда он целовал ее. Даже наоборот. Тепло, томительно, остро, не смотря на то, что в голове крутилась одна только мысль:

«Тебе не должно это нравиться».

Но нравилось.

Тина остро чувствовала момент, когда его взгляд из насмешливого становился другим, непонятным, волнующим. Тьма в глазах разливалась океаном, грозя затопить любого, кто встанет на пути, но почему-то никогда не трогала Тину. С ней он старался быть нежным. Даже когда злился.

Потом случилась эта ужасная драка с Гринбергом. Тина схватила Андрея за плечо и тут же отлетела назад — он даже не заметил, что сделал ей больно. Все закончилось также быстро и неожиданно, как и началось. Обидчик ушел, и девушка осталась один на один со спасителем, хотя предпочла бы, поменять их местами. Никакая шальная напористость Гринберга и рядом не стояла с молчаливым угрюмым Воронцовым.

Первому она могла противостоять, второму — никогда.

— Вы чуть было не убили его, — тихо прошептала Тина.

Андрей молча разглядывал испачканные руки — то ли краска, то ли кровь. Медленно, осторожно растягивая слова, он произнес.

— Я еле остановился. Я мог бы зайти и дальше, но тогда было бы поздно.

— Зачем?

— Не знаю, просто сошел с ума, когда увидел его с тобой.

— Бросьте, как-нибудь бы обошлось. Вы и сами когда-то приставали ко мне, и смотрите, жива. Или думаете, с тех пор никто не пытался последовать вашему примеру? Но, как видите, как-то справляюсь.

Андрей внимательно посмотрел на Тину. Острый взгляд пронзил больнее кинжала, и на секунду ей показалось, что он все знает. Она облегченно выдохнула. Облизала пересохшие губы, в ожидании тяжелого разговора.

— Он не имел права тебя трогать.

— Со свиным рылом да в калашный ряд, — хмыкнула Тина, но договорить не успела. Ее перебил Андрей.

— При чем здесь это?! Он просто не имел права! Не должен был вести себя так…развязно. Это все не для него!

— А для кого же тогда? — В голове стучало тысяча возможных реплик и колкостей о том, что не ему говорить о ней в том тоне, на который вдруг перешел Воронцов. Это было так же нелепо, как кормить бездомную собаку безвкусной ватой, а после удивляться, что соседи стали делать также.

— Для меня, Тина. Только я могу танцевать с тобой. Пригласить тебя впервые и впервые получить твое согласие, как уже было раньше.

— Вы говорите так, будто я принадлежу вам. — Она спиной чувствовала стену, один большой шаг и удастся выскочить за дверь, подальше от этого нелепого разговора. Но вдруг пальцы Андрея ухватили ее за плечо:

— А ты и принадлежишь. Ты мой ассистент, моя правая рука, мой помощник. Ты моя — Алевтина Скобеева. Полностью моя, понимаешь?!

Тина медленно, абсолютно не ощущая веса собственного тела, опустилась на диван и только потом поняла, что Андрей ее больше не держит. Он отошел в сторону и сжал виски руками, словно пытался усмирить боль. И ведь ему было больно, она это видела, она чувствовала.

— У вас кровь, — Замечание было глупым, но все лучше тишины.

— Ты очень наблюдательна.

На секунду показалось, что он улыбнулся. Но уже в следующий миг в кабинете снова повисла привычная морось недосказанности. Тина побарабанила пальцами по коленям, раздумывая о том, что же делать дальше. Странно, но сбежать сейчас, казалось неправильным. Еще худшей идеей было остаться с Андреем. Они оба молчали, каждый думал о своем, пока наконец не раздался ее нарочито веселый голос:

— Вам не кажется, что цвет стен не подходит обстановке? Я бы их перекрасила. В желтый, для начала.

— Что? — Брови Воронцова удивленно поползли вверх.

— Цвет. Комнате не хватает сочности. Будь все желтым, нам бы было уютно и тепло, как маленьким цыплятам. Вы так не думаете?

— Я думаю, что ты немного сумасшедшая. Но мне это нравится.

Тон, каким он это сказал, заставил ее замолчать и обидеться. Она подтянула ноги к груди и, обхватив колени руками, опустила голову вниз.

— Тина, — тихий, хриплый голос раздался где-то у самого уха. Она молча покачала головой, так и не подняв лица, — Тиии-наааа. Иногда ты ведешь себя так, что мне хочется тебя спасти. А иногда, кажется, что единственный, от кого тебя нужно спасать, это я сам. Скажи мне, чего ты хочешь?

Она молчала. Через несколько минут, когда Андрей почти было потерял терпение, девушка всхлипнула и, поспешно вытерев слезы, прошептала:

— Чтобы всё наконец закончилось. Боже, я хочу, чтобы ни вы, ни я больше не страдали. Чтобы раз и конец всему. Сможете? Если нет, то просто отвезите меня домой.

Через несколько дней, впервые за долгое время ей позвонила мама. Сухой, безжизненный голос произнес: «Умер отец. Пожалуйста, не вздумай приезжать».

Вода давно кипела, но девушка бегала из одной комнаты в другую, полностью позабыв о том, что хотела успокоиться и выпить чай. Она суетливо переносила вещи и раскладывала их на диване, запихивала небольшие стопки платьев в сумку, стараясь их утрамбовать плотнее. Вся жизнь размером сорок на пятьдесят сантиметров и весом несколько килограмм. На дне одежда, библия, томик Теодора Драйзера, до которого так и не дошли руки, зубная щетка, деньги.

Тина бессмысленно обвела глазами комнату и впервые подумала, что, по сути, ей ничего не принадлежит. Ни твердые, жесткие от многократных стирок полотенца, ни пыльные книги, ни маленькое зеркало с уродливым сколом по всей длине. Ничего. Она располагала одними лишь воспоминаниями, часть из которых доставляла боль, а другие были настолько ужасными, что лучше забыть. Убедить себя, что ничего не было. В комнате раздался неприятный звук кашляющего металла. Тина оглянулась по сторонам и бросилась на кухню — вода давно выкипела, и дно кастрюльки покрылось коричневым налетом.

«Теперь и чая не попью», — нелепая мысль показалась даже забавной. Ни вещей, ни воспоминаний, ни папы. А теперь вот — чай.

Она вернулась в комнату. Разобранная сумка отчего-то злила сильнее всего. Тина вывалила на пол все, что так старательно упаковывала пятью минутами ранее. Когда ничего не остается, когда отбирают самое важное, не стоит хвататься за жалкие остатки прежней жизни.

Сумка оказалась почти невесомой, на ее дне болталось несколько денежных пачек, перетянутых резинками и яблоко — единственная еда в холодильнике. Обернувшись назад, Тина в последний раз оглядела квартиру. На прощанье она наклонилась и все-таки подняла библию с пола, поставила ее в шкаф, к другим книгам и вышла. Дверь захлопнулась без скрипа. Даже дом не пожелал прощаться со своей хозяйкой.

Нервы были натянуты до предела и каждый поворот такси, Тина вздрагивала, мысленно отсчитывая секунды. Сто сорок пять — от вокзала и до рынка. Отсюда до дома вдвое меньше. В секундах получалось много, в ухабах и поворотов — почти ничего. К горлу подступала тошнота, то ли от страха, то ли от нетерпения.

«Пожалуйста, не вздумай приезжать» — самое неправильное, самое страшное, что можно сказать тому, кто только что потерял отца. Тому, кто очень хотел, но так и не смог попрощаться. Сто восемьдесят пять. Машина сделала резкий поворот и свернула с оживленного проспекта на тихую, узкую улицу. Она зябко поежилась, сильнее кутаясь в старую вязаную кофту — быть может, утро выдалось прохладным, или же ее действительно знобило. Лада аккуратно проехала по все еще сонной улице, настолько медленно, что Тина могла разглядеть неторопливый быт соседей. Двести семь. Они наслаждались отпущенным сроком, принимая этот день как данность. Без радости. Без благодарности. Без молитвы. Двести двенадцать. Они жили. И были ей совсем чужими и неважными, а тот единственный, кто любил вопреки всему, умер. Двести двадцать девять. Двести тридцать…

— Вам плохо там? — раздраженный голос вывел Тину из оцепенения.

— Что? — она натянула рукава на пальцы и оглянулась, будто не узнала свой район.

— Приехали, говорю. Выходите или дальше едем?

— Нет-нет, — она поспешно вытащила из кармана несколько купюр и просунула их водителю. Перекинув сумку через плечо, Тина спрыгнула вниз, и, не дожидаясь, пока мужчина найдет сдачу, шагнула вперед, во двор своего дома.

Он возвышался над землей, тихий и мертвый. Покинутый всеми. Хвастающий перед соседям той страшной пустотой, на которую имели право только утонувшие корабли, что степенно покоятся на дне океанов.

На секунду Тине показалось, что стук ее сердца звучит в голове, то тихо, то громко, нарастая и убывая снова. Глухие удары опускались ниже, по венам и капиллярам к пальцам рук, пока она не стиснула ладони. Ногти впились в кожу, оставив на ней красные следы. Тина поморщилась, но секундная вспышка боли снова вернула ее к реальности. Она скинула с плеча сумку и попыталась сделать шаг в сторону двери, чтобы убедиться в том, что и так было понятно — дом заперт. Тяжелый замок лишал последних иллюзий. Ноги подогнулись, и она медленно осела на пол, так, словно ступни увязли в тягучем иле. Самое дно океана. И она утопленница, а не русалка, как когда-то в детстве.

Пустые глазницы окон не звали ее внутрь. Никаких звуков. Никаких запахов. Только страх, липкими каплями пота окутавший хрупкую фигуру. Пятясь, задевая пятками землю, поднимая вверх клубы пыли, Тина вышла за ворота. Она брела вдоль знакомой улицы и боялась поднять голову вверх. Мечтала увидеть хоть одно знакомое лицо и ненавидела всех тех, кто участливыми взглядами провожал ее от дома к дому. Через пятнадцать минут добрела до церкви и остановилась перед дверью фургончика с хозяйственными материалами. Когда-то они с папой красили стены в голубой, цвет безоблачного неба. Сейчас он расцвел всеми оттенками серого и зеленого, больше напоминая едкую плесень.

Тина провела ладонью по облупившейся краске и лишь теперь в полной мере поняла — ничего не осталось. От семьи, от веры, от нее самой. Только пыль этого жаркого города, который так и не смог ее согреть. Вопреки солнцу, девушка еще глубже закуталась в вязаную кофту.

Она не сразу услышала знакомый голос. Бабушка Надя настойчиво звала ее по имени и наконец, не выдержала, с силой дернула за край свитера.

— Зову, а она статуей стоит. Че стоишь то, кого ждешь? Мама приехала? Потом приедет? Ты пока сама поживешь?

— Потом, — на одном выдохе выпалила Тина.

— Ну и хорошо, ей время нужно, такое горе, дочка. Такое горе. А я иду с сумками, думаю, уж не наша это стрекозочка? Глядь, как есть ты. Так давно не видела тебя, а глаза старые, могла и совсем не узнать. Ну чего молчишь? Или не поможешь бабушке?

Старуха качнула головой в сторону сумки и тележки, Тина молча кивнула и, подхватив с земли ручку, потащила телегу к церкви. Баба Надя знала их с детства. Всегда недовольно ворчала, когда маленькие сорванцы пробегали мимо ее дома, грозилась розгами и иногда жаловалась папе. Тот лишь улыбался, обещал наказать дочку и ни разу не выполнил обещания. Однако, не смотря на вечные стычки, женщина всегда хранила в смятой промасленной бумаге крупные куски сахара и в тайне подкармливала детей. Тине самые большие куски, будто ее больше других жалко.

Девушка сглотнула подступивший к горлу ком. Воспоминания о детстве перестали радовать в тот день, когда она окончательно выросла.

— Ты успела попрощаться, дочка?

Сразу стало ясно, с кем именно должна была успеть проститься Тина. Она хотела бы соврать, хотела рассказать то, что надо, а не то, что было. Хотела отвернуться и уйти прочь, позабыв этот страшный день, но губы, дрогнувшие в грустной улыбке, ответили без слов. Ее лицо сковали спазмы, так бывает, когда хочешь плакать и борешься изо всех сил, лишь бы сдержаться, и Тина затрясла головой. Так глупо и так больно.

— Да что же такое. Не успела… — женщина развела руками и спросила, — а поминки? Ты попала на поминки?

— Мама позвонила позавчера. Я собралась и вот…

— Позавчера? — седые брови поползли вверх. — Дочка. Боря умер неделю назад. Погоди-ка, даже больше, дней восемь уже прошло. Они все к Арише переехали, дом совсем плохой, но приход их не оставит, вместе к зиме подлатаем и вернутся. Ты путаешь, должно быть? Неделю, я точно тебе… — увидев посеревшее лицо девушки, старуха вдруг замолчала.

Тина огляделась по сторонам, в поисках лавки, куда можно сесть, не мешая кипящей жизни храма в воскресенье. Но не найдя ни одного свободного места она покрепче затянула края уродливой, не по погоде теплой кофты.

— Дочка, будешь чай? — спросила баба Надя. Тина молча покачала головой в ответ. — Может, перекусишь? Ты, с дороги, белая такая, худющая, а у нас только хлеб испекли.

— Не надо еды, — она резко оборвала соседку, — но спасибо вам. А знаете, мне и правда что-то не хорошо. Я подышу на воздухе, а вы…можете купить свечи?

— Сколько?

— Все, что есть, — прохрипела Тина, — мне нужно много свечей.

Несколько секунд понадобилось на то, чтобы достать из недр карманов пригоршню монет и смятую купюру. Старушка пересчитала деньги и после длительных раздумий призналась:

— Тина, здесь на все не хватит. Да и не нужно тебе это, ни к чему.

Алевтина ждала на улице. Сидела на скамейке и чертила носком туфли полосы на песке. Можно решетку и сыграть в крестики-нолики. Можно несколько в ряд, как тетрадь. В воздухе пахло сентябрем. Еще немного и дети вереницей потянутся в школу, зарядят дожди, во дворах начнут жечь листья. Папа любил этот запах, говорил, что он напоминает ему о детстве, а теперь умер и листья увидит разве что на своей могиле. Господи, да почему тут так холодно?!

Она провела на улице дольше положенного. Закончилась утренняя служба, двор опустел. Свечи зажатые в руке, нагрелись и стали мягкими как пластилин. Идти в церковь не хотелось, было страшно и почему-то стыдно. Но пересилив себя, Тина шагнула вперед, чтобы хотя бы так попрощаться с отцом.

Огонь рыжим хвостом танцевало перед глазами. Можно сощуриться, и пропадет все вокруг: красивое золотое убранство, большой иконостас, женщины в длинных юбках. Останется язычок пламени, мягко лижущий ладонь. Тина осторожно несла свечу, придерживая руку так, чтобы не погасло пламя. Оно крутилось юлой, то затихало, то разгоралось вновь, еще ярче, еще горячей. Канун оказался свободен, и Тина снова пожалела, что не купила больше свечей, чтобы заставить все ячейки в память об одном человеке — о папе.

Слезы мешали смотреть прямо. Пламя растекалось лавой, плыло перед глазами словно большое оранжевое облако. Нужно только моргнуть и оно снова ссыхалось до крошечной точки, до одной жалкой свечи на пустом поминальном столе.

— Дочка, — Тина вздрогнула при звуках знакомого хриплого голоса и резко обернулась. Позади стояла бабушка Надя, — найдешь и для меня местечко?

Старуха улыбнулась, показав Тине беззубый рот. Тина улыбнулась в ответ и шагнула в сторону, чтобы освободить место для соседки.

— Я тут наших позвала, кто смог — пришел, — простодушно заметила баба Надя.

Смысл фразы не сразу дошел до девушки. Она прокрутила ее в голове: кто смог — пришел. А кто смог-то?

Оглянувшись, Алевтина увидела, что они больше не одни. За спиной, слева и справа, не спеша подходили соседи, друзья и просто знакомые. В руках каждого горел свой огонек. Постепенно все пространство от двери до иконостаса заполнили яркие цветастые платки женщин и сумрачные лица мужчин.

Тина слышала обрывки фраз, знакомые с детства голоса татуировкой впечатывались в память, так, чтобы никогда не забыть этот час — самый страшный и самый прекрасный. Она беспомощно смотрела по сторонам. Все в огне. Вся церковь объята пламенем. Здесь горела сотня, нет, тысяча свечей!

— Ляля, выйдем во двор, тебе подышать нужно, а то совсем белая — тетя Надя коснулась ее рукой и ойкнула: — Дочка, да ты горишь! У тебя жар!!!

— Все в порядке. Это от волнения, — она натянула вязаную кофту еще ниже, полностью скрыв холодные, дрожащие руки.

Сердце стучало где-то в горле. От накатывающих слез все происходящее перестало казаться реальным. Крохотные огоньки искрами мерцали в руках прихожан, пока наконец не слились в одну рыжую дымку, яркую как солнце. На секунду, Тине показалось, что огня так много, что церковь уже давно захватило это пламя, разрослось, вздыбилось колючим и теперь готово вобрать в себя ее озябшее тело.

Она так и не поняла, кто начал первым. Незнакомца тут же подхватили другие и через секунду несколько десятков голосов завели прощальную молитву. Это было не по правилам, но батюшка не стал прерывать песню. Нестройный гул звонких голосов, где один перекрикивает другого. Где женщины рыдают, не стыдясь слез. Где дети елозят по полу и не понимают, что за праздник сегодня. Где она так и не смогла попрощаться с тем, кого любила больше всех. И с тем, кто по-настоящему любил в ответ.

Никто так и не услышал, как Тина прошептала, перебивая величественные слова молитвы:

— Боже, во всем этом виновата только я. Я одна, и никто больше!