Глава 15. Вместо слов

Андрею Воронцову не приходилось жаловаться на судьбу.

Он жил ярко, с наслаждением, тщательно смакуя каждый свой день, так, будто завтра никогда не наступит. Любил экзотическую кухню, хороший виски, путешествия и смотреть сериалы на языке оригинала.

Он бегал по утрам, занимался сексом в обед, пока другие горбатились на работе, и гулял все ночи напролет. И все было прекрасно, до тех пор, пока не умер отец.

С тех пор из жизни Андрея постепенно пропали друзья, потом женщины, наконец исчезли и рестораны, ведь приходилось довольствоваться тем, который был ближе всего от офиса. Кажется, там подавали пасту Болоньезе, ее готовили быстрее всего и он успевал не только пообедать, но и закончить дела. Все путешествия заменили командировки по России, и даже в этом Воронцов нашел плюсы — в дороге можно наконец выспаться. Сначала он еще пытался смотреть в самолетах любимое кино, но там не было субтитров, а без них какой смысл?

Первые месяцы Андрей ненавидел отца, за то что тот ушел так быстро, так нелепо. Потом фирму, которую отныне был вынужден тянуть, лишь бы мама и сестра смогли жить как прежде. И наконец, Анну, которая ушла, так и не поняв, что с ним случилось. Но потом все эти чувства притупились, сгладились, и он привык к этой новой жизни. Втянулся и почти забыл, что раньше было по-другому, если бы не одно «но». Каждый раз, бреясь перед зеркалом, ему приходилось перебарывать отвращение и смотреть в лицо человека, которого он так и не смог простить— себя самого.

Когда Андрей не успел приехать на свадьбу Кристины — застрял в Казани на переговорах, которые начал отец — она даже не удивилась. Обиделась, но только для вида, для красивой драмы и простила после первого же подарка. Вообще она уже привыкла, с момента смерти отца, Андрей полностью растворился в ненавистном офисе и переехал обратно домой, чтобы хотя бы ночью видеть родных. Он также пропустил знакомство с Виктором — улыбчивым, вежливым парнем в очках с дешевой оправой. Его стекла бликовали на свету как масляные пятна и это жутко отвлекало. Вероятно поэтому, разглядывая нелепые очки, Воронцов пропустил главное. Не разглядел, за какого человека вышла замуж сестра, не успел, потому что был вечно занят. Не знал ничего о его прошлом и даже предположить не мог, что нехорошие мысли сделают из Виктора нехорошего человека. То есть действительно плохого.

Лера и Макс — чего уж проще догадаться об их тайном романе и тут тоже мимо. Просто не обращал внимания, не считывал ни намеков ни совсем уж откровенных признаний.

Тина и все ее ужимки, взгляды, слезы в глазах — он ничего не понял. Не знал, как часто она плакала, не на показ, а по настоящему. Не знал, что она почти умерла, когда ее семья отказалась от нее. И что она умерла совершенно, когда хоронила своего отца. Хоронила дома, окруженная церковными свечами, вцепившись в руку старой соседки, за сотни метров от настоящей могилы, куда ее так и не пустили.

Не имел права не знать, но черт подери, не знал: как, откуда и за что на плечи его бедной девочки обрушилось столько бед. И даже не представлял, что причиной всего этого был он сам, его гордыня, резкие слова и поступки. А знай он хоть половину из этого, то не сдержался бы и пошел мстить, причиняя боль всем, кого посчитает виновным. И начать следовало с самого первого — себя самого.

* * *

Гордеева уволили из издания сразу — не успел вернуться из Заветного, как его вызвал главный редактор: занудная тетка с серым лицом и вечным недотрахом.

За что Егор потерял работу, он так и не понял, зато очень быстро осознал, из-за кого он ее потерял. Перспективы вырисовывали не радужные: писать для интернет-изданий под псевдонимом. И одно это перечеркивало хорошие деньги, большие амбиции и награду Золотое Перо с выгравированной фамилией Гордеева. Если смириться с безденежьем Егор еще мог, то потерять мечту о славе, было почти так же больно, как ампутировать ноги, которыми он к этой славе шел.

Тогда он решил найти Воронцова и извиниться. Но ни в Рэдиссоне, ни в гостиницах поменьше богатенького придурка не было, Егор воспользовался журналистскими связями, поднял на уши все рестораны, сауны и хостелы на ночь — и снова ни следа от Воронцова. И в момент, когда он почти что сдался, в дело вмешался случай. То есть старый приятель, гость на свадьбе старшей дочки Скобеевых, не такой красивой как Ляля, зато без следа сомнительных историй. Он и рассказал Егору о миллионере из Москвы, который вдруг породнился с сумасшедшей семейкой.

Разговор с Воронцовым не задался с самого начала. Чудом Егор не получил по шее, и, появись Ляля немного позже, драки не миновать. Ему стоило бы сказать спасибо странной девчонке, поблагодарить, за то что спасла остатки репутации, на дала втоптать ее в грязь… и он сказал. Сделал ее известной на весь их небольшой город.

Кадры с пустыря, где Ляля набросилась на приезжего миллионера и целовала его под деревом, получились на удивление четкие. Даром что на китайский телефон — каждая деталь на виду. И раскрасневшееся лицо, и задранный подол платья, и фирменные часы на запястье Воронцова — на них Егор делал особый акцент. Несколько фото дополнила язвительная статься и хлесткое название: Из монашки в шлюшки: советы для начинающих.

Заплатили за материал не много, но деньги больше не интересовали Гордеева. Он хотел другого: славы и признания. Статья вышла чудесная! В ней было столько красоты и изящества, что Егор с сотню раз перечитывал ее. Лежал на кровати и смаковал каждую строчку, каждое слово, написанное и заученное наизусть.

Разоблачение набожной семьи, которые жили на помощь и подачки всего города. Когда попрошайничество перестало приносить деньги, Борис Скобеев решил, что теперь зарабатывать будут дети и начал с сиротки Ляли, которая так старательно прикидывалась хорошей. И фото, и имена, и тысячу раз перетертая сплетня, и адрес Скобеевых в придачу и…ах!

В дверь кто-то настойчиво постучал, что само по себе было странным, ведь Гордеев никогда не ждал гостей.

На пороге оказалась девушка, худая, бледная, почти неузнаваемая. Ее большие заплаканные глаза и неестественный, «птичий» наклон головы навевали знакомый образ, но даже тогда Егор не узнал Лялю. Она изменилась за неделю так сильно, как не каждый за целую жизнь.

Алевтина ввалилась в квартиру так стремительно, будто невидимый кукловод подрезал нитки, удерживающие ее на весу.

Сделала два шага вперед и остановилась. Вид комнаты, в которой она оказалась, вызывал оторопь: все было старым, неопрятным, дурно пахло и поросло слоем пыли, так, словно хозяину и дела нет до того, что происходит вокруг. Из небольшого пространства заваленного хламом, был выход к столу с ноутбуком. Рядом грудилась гора посуды: каждая тарелка завернута в грязный полиэтиленовый пакет.

Тина вопросительно посмотрела на Гордеева.

— Так можно тарелки не мыть, пакеты дешевле, да и времени экономлю, знаешь сколько?

— Понятно.

Как-то не так себе представляла Тина логово страшного врага и оттого, проглотив детское разочарование, вдруг замолчала.

Все слова, так тщательно подобранные накануне были теперь лишними, напрасными они были. Тина поглядела на тучного, некрасивого и несчастного человека, что стоял перед ней, и сказала самое важное для нее:

— Отец сейчас в больнице, нужны деньги на лечение.

— У меня денег нет.

— Знаю, — хмыкнула Тина, не сводя взгляда с пирамиды из тарелок на столе. — Но вы же журналист, Егор, вы можете дать объявление, написать статью, подключить своих коллег, в конце концов. Папе очень нужны деньги, понимаете?

— Так ты за этим пришла?! — во взгляде Егора промелькнуло облегчение. Напряжение слетело с лица шелухой, он выпрямился, выпятил вперед живот и заложил большие пальцы за пояс брюк.

— Лялечка, зайка, это вопрос не одного дня, нужно время.

— Времени нет, — горячо затараторила Тина, — папа пока в государственной больнице, но нужны лекарства, уход, питание, чтобы он восстановился. Возможно операция, он сейчас очень слаб! Все это очень дорого и ждать мы не можем!

— Ничего не могу обещать.

— Но я прошу. Пожалуйста, помогите.

— Хм, раз просишь. Тогда может услуга за услугу, — когда пухлая ладонь Егора легла на плечо Тины, она не смогла сдержаться и поморщилась. — Что, ты теперь с миллионерами только развлекаешься? От нормальных мужиков нос воротим? Да какая тебе разница, одним больше, одним меньше?

Алевтина сделала небольшой шаг назад, но не ушла из квартиры, хотя еще могла. Достать деньги — это было важнее всего.

— То что говорят обо мне — не правда.

— Боре пойди расскажи, правда или не правда, это же он тебя отбил от наших с Щусева? Довела мужика до инфакрта?

— Это не я!

— А кто же? — Гордеев наклонил голову влево и сощурил взгляд.

— Значит, вы мне не поможете?

— Просто так сейчас никто не помогает, Лялечка. Я тебе, ты мне — только так это работает. Ну что? Согласна?

Тина подняла ладони к лицу, словно пыталась прочесть что-то на линиях, прошивших вдоль и поперек ее тонкие руки. Там ответа точно не будет, нигде уже не будет. Лампа в подъезде светила ярче чем та, что была в комнате Гордеева. Или они разговаривали в потемках, она так и не поняла. Как глупо все это, как нелепо — тратить время на всю эту чушь вместо того, чтобы быть с тем, кому она сейчас действительно нужна. Все ее переживания, вопросы, час, проведенный в редакции газеты и утомительный неприятный разговор с редактором — зачем?

Стоя уже на пороге, она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на того, кто должен был стать ее спасением и выдохнула:

— Я знаю, что ту статью написали вы, Егор. Никто кроме вас не мог это сделать. Сначала я ненавидела вас, но отец всегда учил меня прощать людей, любить их вопреки всему всему. И знаете что? Не могу. И от всей души желаю вам самого плохого. Остаться здесь навсегда, сдохнуть в этой злобе, вони и грязи. Вы это заслужили.

— А чего заслужила ты, — зло оскалился Гордеев.

Тина же наоборот, успокоилась. Вспышка гнева прошла и ей на смену пришла знакомая отчужденность.

— А я…а я с вами, где-то рядом. Тоже заслужила.

Она вдруг поняла, до чего бессмысленными были ее метания. Все зря. Перед глазами расплывались лица: у той женщины они покупали молоко на базаре, а эта старушка ходит с ними в церковь по воскресеньям. Сейчас она перешла дорогу и повернула в сторону, стоило ей поравняться с Тиной, значит узнала. Впереди куда-то спешил парень с телефоном в руках, он не отрывал взгляда от экрана и чуть не врезался в столб. Возможно, читал что-то важное, типа той статьи про Тину.

Статья вышла ужасной. Все слова, что были напечатаны в ней, казались правильными, обычными, и каждое по отдельности было понятно, а все вместе как суп буквами из макарон — пойди разбери что там написано.

Сначала Тина подумала, что это розыгрыш. Тетя читала вслух, соскакивала с одной фразы на другую, пока отец, не выдержав, выхватил телефон у нее из рук. Последняя точка в статье была какой-то невероятно жирной, то есть, вот действительно точкой. Тине показалось, что все звуки вокруг нее пропали. Везде: дома, на улице, в мыслях роилась тугая мгла. И это было страшно. Тина смотрела прямо перед собой, видела, как губы матери шевелились, произнося какие-то слова, но не могла разобрать ни звука. И ведь даже забавно, люди вокруг открывали рты, словно были выброшенными на берег рыбами. Отдаленный звон приближался, нарастал, становился громче, вибрировал под подушечками пальцев и наконец накрыл ее с головой, разрывая барабанные перепонки истошным криком. Тогда она и потеряла сознание.

А потом, ничего не было. Не было больше ничего. Какие-то разговоры, слезы, молитвы. Клятвы и обещания, обиды и поцелуи, улица, черные руки с грязными неопрятными ногтями, которые цеплялись за край ее сарафана. Ногти она помнила точно, а вот лица — нет. Отец и окружающее безмолвие, как будто они одни против всех, кто молчит. Она увидела, как кто-то достал нож. То есть, только она и видела, а папа нет, не успел обернуться. Вид крови как-то вмиг оживил толпу, ставшую вдруг участливой. Тут же нашлись соседи, знакомые, кто-то позвонил в полицию, но это было уже не важно.

Они все так же жили дома, ходили на цыпочках, говорили шёпотом, как будто могли разбудить того, кто только что заснул, хотя целую неделю никто не смыкал глаз.

Тина поднялась по лестнице и занесла руку, чтобы открыть дверь, как та распахнулась сама. На пороге стояла мама, за ее спиной тетя и весь их вид говорил о том, что случилось непоправимое.

— Папа? — прошептала она побелевшими губами.

— Что это? Нам принесли для тебя. — Мама не услышала ее вопрос. Она протягивала скомканную бумажку с неразборчивыми буквами и парой печатей банка. Несколько секунд понадобилось, чтобы девушка смогла прочитать — какая-то сумма денег, не гигантская, но такая нужная для лечения. Она подняла взгляд на маму и улыбнулась:

— Наконец что-то хорошее, Бог услышал наши молитвы.

Звон пощечины ножом вспорол нездоровую тишину в доме. Больно не было, страшно тоже — только громко и слегка горела кожа под ладонью. Тина дотронулась до щеки, с равнодушием констатируя, что лицо было невероятно горячим, а пальцы ледяными. Переведя взгляд с мамы на тетю, Тина удивилась: они обе плакали. В глазах тети блестели слезы, как будто не папа, а она была больна.

— НЕ дорого берешь, — голос мамы вдруг стал каким-то совершенно чужим. Она никогда, даже сердясь на нее, не разговаривала так.

— Иди к детям, тебе сейчас нельзя волноваться, — тетя вышла в коридор и закрыла за собой дверь.

— Впусти, пожалуйста.

— Уходи.

Это не было похоже на шутку. Все знакомое, что окружало Тину с детства, вдруг обернулось чужим. Стены, мебель, выцветшая краска на шинах, козырек крыши — все это смотрело враждебно, ощерившись неровными зубцами забора, словно готовилось сожрать Тину. Словно сам дом отторгал ее.

— Вот деньги, — тетя протянула вперед маленький тканевый кошелек с вырванной молнией, — тут мое пособие, больше дать не могу. Вещи твои я собрала, положила самое нужное, думаю, на первое время тебе хватит.

— Куда мне идти? — не поняла Тина.

— А мне почем знать. Как пришла, так и уходи. — Тетя сглотнула слезы и отвернулась: — Ну, иди уже, Ляль! Как-нибудь все утроится, Боря выздоровеет, тут все забудется, и ты вернешься. А если нет, так может…может, оно и к лучшему.

Она бросила короткий взгляд на остекленевшую фигуру племянницы и отвернулась к двери. Там, на пороге, поколебавшись долгую секунду, произнесла, глядя в деревянные доски:

— Зачем ты с нами так, дочка? Что же ты сделала, Аленька?

То, что тетя впервые назвала ее по имени, било больнее пощечины. Тина кинулась к двери, но не успела, та закрылась. Тетя провернула ключ в замке и навалилась, будто всерьез боялась, что хрупкая девушка может попытаться взять дом штурмом.

Но она не могла. Сил у Тины едва хватало на то, чтобы дышать. Опустившись на землю, она увидела, как из сумки под ее ногами торчали яркие колготки. Не ее, младшей сестры. Поддев ногой ручку, Тина подтащила сумку к себе и стала перебирать вещи в ней: мамин сарафан, рубашка брата, ее школьная форма. Вещи, которые собрала тетя, оказались здесь случайно. Она торопилась, хватала первое, что попадет под руку, и даже не смотрела, откуда что брала. Здесь же оказалась папина телогрейка и зимний шарф. Кому нужен шарф летом? О том, что она может не вернуться до самых морозов, думать не хотелось.

В кошельке лежало двадцать тысяч мелкими купюрами. Целое состояние, когда ты живешь дома с семьей и абсолютное ничто, когда тебе негде спать и нечего есть.

Закрыв глаза, Тина обняла себя руками, чтобы унять дрожь. Нужно держаться. Не плакать. Выстоять.

Раскачиваясь в сторону, она как проклятая повторяла один лишь вопрос:

— Что же ты сделала, Аленька? Боже, и в самом деле, что?!

* * *

Она согласилась на предложение Виктора сразу. К тому моменту Тина была готова принять любые условия и выполнить любую работу, лишь бы деньги, полученные ею, смогли помочь отцу. За недолгое время, что она провела в Москве, у нее с сестрой появилось странное правило: говорить можно только о здоровье папы. Лучше не становилось, денег все так же не было, сплетни о семье до сих пор не утихали, кажется та статься повлекла за собой новые и теперь жители города смаковали не только жизнь Ляли, но и остальных членов семьи.

Этого было достаточно, чтобы согласиться на все, что предложил Виктор — лишь бы платили деньги. Сначала Тина даже не поняла, что именно от нее нужно. Улыбаться, не грубить, выглядеть жалко — последнее ей даже не пришлось играть, — и постоянно приносить какие-то бумаги. Ей сразу заплатили аванс, на эти деньги Тина впервые досыта поела и купила себе обувь, ее тканевые мокасины разошлись по швам. Все остальное отправила сестре.

Там, на складе, все было уже решено. Единственное, что она должна была сделать — понравиться Воронцову Андрею.

— Понравиться, просто понравиться, Господи, как будто это вообще возможно!

Тина украдкой смотрела как Андрей копошился в коробках. Он плохо ориентировался в темноте и торопился. Одно неосторожное движение и господин Воронцов растянулся на полу.

Тина подбежала к мужчине, которого видела всего несколько раз за свою жизнь и которого успела возненавидеть так сильно, как только могла. Он лежал без сознания, окруженный тряпками и кусками картона. На нем был черный костюм, похожий на тот, который она испортила пловом.

— И стоило поднимать шум из-за костюма, когда дома у тебя сто таких же?

Едва ли Алевтина когда-нибудь поймет этого человека. Она всмотрелась в спокойные черты, решительный лоб, твердые сомкнутые губы, закрытые веки — все это вызывало в ней досаду и отвращение. Хотя когда-то… а, впрочем, не важно.

— Боже, пусть все закончится быстро, — Тина закрыла глаза и через какое-то время, обдумав дурацкую мысль, добавила, — но пусть ему не будет больно. Пусть он вообще ничего не поймет!