Глава 14. Там где нет тебя

Она не ждала подвоха, открыла дверь сразу, и по вымученной улыбке, по дрогнувшим уголкам губ, я понял, до чего мне тут не рады.

Мы не поздоровались. Просто не успели. Я вкатился в квартиру, как шар для боулинга: накренился в сторону, прошел по диагонали коридор, врезался в чью-то дверь и только потом попал в комнату.

— Вы пьяны?

— Страйк! — в правой руке был картонный пакет. Скинув ношу на пол, я зааплодировал сам себе. Надраться до того, чтобы забыть собственное имя, но вспомнить ее адрес — это талант.

— Пожалуйста, потише, вы можете разбудить Лену, а ей утром на работу.

— Тссс, Лену подвести нельзя. Ей на работу, — прошелестел я, — а мне нет, потому что я теперь безработными. Твоими молитвами, крошка.

Тина устало вздохнула и захлопнула за мной дверь. Кажется, она поняла, что ссора неизбежна и решила сделать все тихо, так чтобы не слышали соседи по лестничной площадке.

— Я принесу вам воды.

— Я не хочу пить!

— Ну, разумеется не хотите.

Через минуту передо мной материализовался граненый стакан. Такой основательный, как в старых советских поездах: с толстым крепким стеклом, мутным, как разбавленное молоко. Я глотнул и скривился. Какая дрянная вода. То ли дело виски.

По-хорошему, нельзя было делать всего этого. Последний разговор с Алевтиной я представлял иначе. В другом месте и при других обстоятельствах. Но когда вечер в баре перешел из категории «светский раут» в «цирковое выступление», я вызвал такси и по привычке назвал ее адрес. Тот, который повторял про себя последние пару часов.

Тина открыла окно, впуская в комнату густой влажный воздух. Он тяжело осел на мебели, на паркетном полу, забился в легкие, душа и скручивая изнутри. Я жадно выдохнул и развернулся в сторону улицы, откуда доносились детские голоса. Слышались удары мяча о стену.

— Скоро пойдут в школу и тут станет тише, — меланхолично заметил. Тяжелый воздух во мне теснил мысли, и они вырывались наружу, так и не успев оформиться во что-то приличное. Обрасти смыслом.

— Пускай шумят, мне это даже нравится. Лучше чем тишина. Я научила ребят со двора казакам разбойникам.

— И как?

— Андрей, зачем, вы пришли, — устало пробормотала Тина и убрала мокрую от пота прядь со лба.

Только теперь я заметил, как плохо она выглядела. Бледная, осунувшаяся, с впалыми уставшими глазами. Оглядевшись по сторонам, отметил, что в комнате до неправдоподобного чисто. И бедно. Так выглядит студенческое общежития перед заселением новеньких. Единственное, что намекало, что здесь хоть кто-то жил — таблетки, аккуратно разложенные на столе.

Я мог бы заметить еще кое-что, мозг старался выхватить из тумана пару крючков, какую-то важную деталь, но картинка так и плыла перед глазами. Черт, не стоило мне тогда пить.

— Я принес тебе деньги, — кивнул в сторону пакета.

— Я их не возьму.

— Возьмешь, — усмехнулся я, — ты их честно заработала, Тина. Они твои.

Алевтина ткнула носком выцветший ковер, край его завернулся, обнажая перед нами старые паркетные доски. Наполовину облезшие, наполовину трухлявые.

Поняв, куда именно я смотрю, она смутилась и резко отдернула ногу. Тяжелый палас сполз обратно, закрывая собой уродство. А я подумал, что должен был раньше напроситься к ней в гости, увидеть, в каком ужасном месте она жила, что-то сделать, как-то исправить.

— Вы принесли деньги, Андрей, теперь вы уйдете?

— Не могу.

Тяжелый взгляд любимых глаз вперился в меня. Тина смотрел жадно, как голодный зверь, выследивший наконец свою добычу. Как дикая кошка перед самым важным в жизни прыжком.

— Я должен знать, почему ты это сделала? За что так сильно ненавидишь меня?

Черт.

Не так должна была пройти эта встреча, совсем не так. Я не хотел задавать этот страшный вопрос, не хотел слушать ее оправданий, не хотел лелеять в душе надежду, что все было иначе, что мне показалось.

Не показалось, хрен его дери. И благодаря сестре я знал, как жалок тот, кто слепо оправдывает подлеца.

Но сейчас я был пьян и сказал то, о чем думал не переставая весь этот бесконечно долгий день.

Зачем. Тина. Сделала. Это.

Каждое слово — удар молотом по голове, так, что в конце башка зазвенела пустым колоколом, а боль сдавила виски.

Заметив, как я поморщилась, Тина произнесла:

— У меня есть таблетки, подождите секунду.

— К черту. Просто скажи, зачем ты это сделала и все!

И опять. Сколько не говори, легче не становилось. Я выдохнул и сцепил зубы, чтобы достойно принять правду. Все-таки хорошо, что я напился. Иначе ни за что бы не спросил.

Тина отвернулась к окну, и потому я не сразу расслышал ее тихий безжизненный голос. Он почти потерялся за гомоном с улицы, за шелестом листьев, за автомобильным сигналом.

И еле-еле, пробираясь через сотни преград, до меня донеслось едва различимое:

— Потому что вы сделали меня сиротой. Снова.

Я поднял на нее взгляд, стараясь понять, показалось или нет. Что именно она сказала. Действительно я это услышал или все это игра моего воображения, помноженная на выдержанный виски.

Но Тина никак не реагировала, не плакала, не кричала и не пыталась отстоять свою правду. Она не вела себя как любой человек в подобной ситуации, а просто была…собой. И это пугало.

— Кажется, не я один тут пьян.

— Я никогда не пью.

— Шутишь?

— И не шучу, вы забыли?

Она стояла в отдалении от меня, маленькая, взъерошенная, нахохлившаяся как редкая птичка. Хотелось подойти, сгрести в охапку и лаской, поцелуями выбить из головы дурехи все, что было между нами. Хотелось коснуться ее, прижать к себе, почувствовать через ткань рубашки то, как часто бьется ее сердце. И то, как в такт ему вторит мое.

От этого желания ныли пальцы, скручивало нервы, жгло кишки так сильно, что хотелось кричать.

Нельзя, нельзя, нельзя дать слабину.

Я встал с дивана, не слишком грациозно оттолкнувшись руками от спинки, и пошел к выходу. Меня все еще шатало, но в голове стало шуметь, а во рту появился вязкий привкус шиповника. Значит, я начал трезветь. Осталось решить, что делать дальше, продолжить или поехать в отель, чтобы отоспаться. Я думал обо всем этом, как вдруг мне в спину прилетело:

— Раньше я так сильно хотела, чтобы вы умерли, и мне было за это нисколечко не стыдно. Представляете? Не очень по-христиански, верно?

Я замер. Обернулся, жадно ища взглядом хрупкую фигурку. Тина сидела на диване, на том самом месте, откуда недавно встал я. Она, опустив голову вниз, смотрела на пол, так внимательно, будто собиралась по памяти перерисовать узор ковра.

— А теперь? — мой голос звучал до невозможного чужим. Никогда раньше я так не говорил, ни до ни после.

Внутри меня что-то громко ухнуло вниз. Кажется, это надежда пролетела через все этажи и опустилась куда-то на дно, оказавшись между любовью и верой. Я внимательно смотрел на Тину, надеялся, что она сейчас поднимет свой взгляд, посмотрит на меня, все объяснит. Раньше.

Раньше, мать вашу!

— А теперь, — ее голос дрогнул так, будто она улыбалась, — а теперь мне за это стыдно.

В Новгороде мне было как угодно: плохо, душно, тошнотворно и тоскливо. Только хорошо не было, но город тут не при чем.

Я старательно избегал маршрутов, которые могли напомнить о той поездке. Обходил ее улицу за несколько кварталов, дом, церковь, ресторан и пустырь, как будто ничего не было. Собственно, и не было ничего.

В первый же день меня скрутило похмелье. Пришлось впихнуть в себя все возможные таблетки, залить это жирным супом с бараниной, чтобы хоть немного обуздать туман в голове. Картинки вокруг больше не рябили, но сам я еще зависал, как старый компьютер. Приходилось делать вид, что все нормально и отвечать невпопад на глупые вопросы, лишь бы закончить задуманное. С утра в гостинице состоялась пресс конференция, потом несколько независимых журналистов взяли у меня интервью, вечером я провел какой-то стрим и пару подкастов. Все, что должно было уйти на юристов, я потратил на прессу.

На второй день новость подхватили СМИ поменьше, и ко мне потянулась вереница звонков со всей страны — я не отказывал никому.

Я переиграл карту, это единственно возможное, понимаешь? Остановил сделку по гостиничному комплексу, переоформил некоторые документы, но главное, главное я купил журналистов. Это оказалось проще всего. Сейчас не так важно, что именно ты сделал, главное, как ты об этом рассказал.

В первый же день организовал пресс-тур по Заветному, объявив что АВ-Групп открывает самую большую, самую современную муниципальную клинику, оснащённую лучшим зарубежным оборудованием и специалистами, выписанными со всего мира, как товары по каталогу.

— Дева Мария, — медсестра вскинула руками, — ты открыл клинику? То есть, ну ты же…

— Бедный? — Воронцов зло оскалился: — все верно. Денег на больницу у меня не было, но они были у моей семьи. Я же мог…просто рассказывать: что устал и ухожу из бизнеса, что все дела отныне будет вести мой родственник и лучший друг — Виктор Воронцов. Что он решил заняться благотворительностью — все с моих слов, разумеется. Сейчас кажется странным и глупым, что я сделал что-то хорошее, только когда в моей жизни случилось столько плохого, словно это обида или месть семье. Может и так, тут трудно спорить.

В глазах общественности Виктор стал Богом — благородным, мудрым, щедрым. В глазах наших партнеров я превратился в инфантильного кретина, что неудивительно, после заявления о прекращении работы. Я сказал какую-то чушь про то, что мне нужно время для себя и что хочу начать с нуля, и про зимовку на Таиланде. Я никогда не проводил на Таиланде больше недели, мне там вообще не нравится: душно, мошкара и еда слишком острая. Но знаешь, мне поверили. Потом я пересматривал пару интервью, мужчина с экрана казался до того растерянным, будто впервые смотрит на людей без искажающих стекол, сбросив с лица ту самую маску тщеславного мудака.

— Наша клиника много стоит, — заметила медсестра.

— Умножь любую, кажущуюся тебе недосягаемой, цифру на 10 и ты получишь приблизительную себестоимость моего проекта. Очень дорого, очень громко, очень… Очень… Моя семья не разорится, я и не ставил такой цели перед собой. Но теперь им придется тратить время и деньги на что-то действительно хорошее.

— А если твой зять откажется от всего? Ну, ведь ты больше не директор, ты ведь по сути…

— Никто, — сцепив зубы, закончил за нее Андрей. — Виктор несомненно, идиот. Но он очень расчетливый идиот. Я создал ему славу хорошего парня, публика полюбила его в ту же секунду за все: от металлической оправы очков до заикания перед камерами. Он стал богатым добряком, создающим благие дела, теперь ему придется соответствовать перед семьей, инвесторами, партнерами, прессой. О последней я позаботился. Заплатил пяти небольшим изданиям, разбросанным по всей стране, и теперь каждое из них выпустит по одному сенсационному интервью, разоблачающему семью Воронцовых. Этого залпа хватит, чтобы Москва подхватила и раздула скандал, задумай Виктор прекратить строительство клиники или же уменьшить финансирование, или изменить моей сестре, или просто посмотреть куда-то в сторону. Выследить, откуда появится статья в следующий раз, невозможно, источники не связаны друг с другом, так что и перекупить не получится. Единственное, что остается делать любимому зятю — играть роль, которую придумал, написал и режиссировал для него я.

Воронцов Андрей.

Шутка судьбы: он на всю жизнь обречен быть моей марионеткой — то самое, от чего так отчаянно пытался освободиться.

И только когда я закончил все это, понял, что наступило время еще одного важного разговора. Выпил крепкий кофе, так, чтобы точно не уснуть. Так, чтобы мучаясь на кровати, взять телефон и написать своей бывшей жене:

«Привет, Анна, нам нужно поговорить».

— Ты очень красивая.

— Я очень толстая, — она улыбнулась и огладила пальцами большой выпирающий живот. Даже свободное платье не скрывали того, что Анна беременна.

Увидев, как она неповоротливой уткой шагает к столику, я оцепенел. Не встал, не поздоровался, не отодвинул стул и не передал меню. Вместо этого как дурак пялился куда-то ей в пупок.

Там был ребенок. У моей бывшей жены…ребенок!

— Выдыхай, Андрей, это не твой, — она со звоном поставила чашку на стол. Этот звук, как хлопок гипнотизера, заставил меня очнуться.

— Это и не мог быть мой. Или мог?

Я недоверчиво уставился в глаза Анны, стараясь разглядеть в них что-то знакомое — напрасно. Она выглядела, говорила и двигалась совершенно по новому, так, словно давно была чужой.

— Нет, конечно, ты же параноик и никогда не занимался сексом без презервативов.

— Зато ты их игнорируешь.

— Почему нет, не вечно же убиваться по тебе, — она равнодушно пожала плечами.

— А ты убивалась?

— Зачем ты хотел меня видеть? — перебила она меня.

В этом была вся Анна. Резкая, порывистая, она никогда не держалась в стороне, требуя для себя все и сразу. А я…оказался совсем не ее породы.

— Честно? Не знаю.

— Лучше бы ты знал, я думала, ты забыл отдать мне какие-то вещи.

— Разве ты не забрала все при переезде? — Не смог сдержаться и напомнил благоверной о том, как упаковала с собой все, в том числе подарки мне. Даже тогда это казалось смешным, сейчас вызывало одно лишь недоумение.

На самом деле я и правда поступил глупо. Зачем-то позвонил бывшей, вытащил ее на встречу, и сейчас, когда нужно наконец поговорить, блеял горным козликом, который отучился понимать человеческую речь.

«Ты очень красивая», — ну не дурак?

Дурак как есть. Еще несколько месяцев назад я мог сорваться на свадьбу к незнакомым людям просто потому что увидел там девушку, похожую на Анну, теперь же она сидела передо мной, живая, румяная и до неприличия беременная, а я…ничего. Пустой как бутылка.

И дело не в том, что Анна завела свою семью, что она скоро станет мамой, просто, эта женщина была для меня совершенно чужой. Всегда, но особенно остро я понял это в тот день, сидя на летней веранде перед ней.

— Ань, почему все не вышло? — вдруг спросил я.

— Потому что ты меня никогда не любил, — она отхлебнула остывший чай и посмотрела на меня через ручку чашки, как в бинокль.

— Не любил. И ты знала?

— Ты очень явно это демонстрировал, милый.

— Я не замечал.

Ее руки наконец оторвались от дурацкой чашки и принялись теребить молнию на сумке. Я внимательно смотрел прямо на Анну, она — сквозь меня. Так что наши взгляды не пересекались.

— Зато замечали все остальные.

— Но ты все равно вышла за меня замуж.

— А кто другой купил бы мне три свадебных платья? — в голосе горькая усмешка.

— Ань, прости, — я поймал беспокойную ладонь и накрыл ее своими руками. Погладил большими пальцами ледяную кожу, сжал, чтобы она хоть немного расслабилась, согрелась.

— Ты делаешь только хуже, Андрей, — всхлипнула Анна, — раньше я думала, что ты просто не способен любить, не разрешаешь себе. А сейчас я смотрю на тебя и вижу, что любишь, вот только не меня.

Я молча сжал зубы, потому что знал, что сказать, но не мог себе этого позволить. Не бывшей жене слушать мои полубезумные признания к другой женщине. Несвоевременные и лишние.

— Кто у тебя будет?

— Сын, — она гордо выпятила подбородок, — Андреем не назову, даже не проси.

— Я и не хотел, пускай будет здоровым. Твой сын.

В голове не было и мысли о том, что это мог быть наш ребенок. Я никогда не обсуждал этого с Анной, не планировал, не хотел. И сейчас мог только порадоваться за то, что у нее все случилось, а ее жизнь обрела новый смысл. В отличие от моей.

— Кажется, я очень сильно виноват перед тобой.

— Кажется ему… Да пошел ты со своими извинениями! — Она выдернула свою руку и демонстративно вытерла ее салфеткой. Будто испачкалась в чем-то липком, грязном.

— Да, наверное, я пошел. Я улетаю и хотел попрощаться. Будь счастлива.

— Иди к черту!

Вот и финальная точка в этой истории. Какая-то глупая, по киношному нелепая.

Я долго смотрел на удаляющуюся точку — женскую фигуру в кафе. В такси, что везло меня на вокзал не было даже маленькой сумки. Ни одной взятой с собой вещи.

Зато голова наоборот, пухла от мыслей, которые зубной болью ныли в подкорке и не давали мне заснуть.

Например, то, каких разных женщин я выбирал.

Анна врала самой себе, играя в семью, строя эти странные, нелепые отношения. Любила только себя и свой комфорт. Не меня.

А Тина оставалась искренней во всем. Даже в обмане.

И как жаль, что всего этого не достаточно, чтобы простить ее и быть вместе.

В палате вдруг стало так тихо, словно она была пустой. Словно не было там всех этих приборов, Барбары, тикающих часов, книги на прикроватной тумбе, медсестры и Андрея. До того тихо, что все отчетливо услышали торопливые шаги по коридору и истошный крик.

Андрей вскочил на ноги, и кинулся вперед, он сразу почувствовал, что происходит что-то плохое.

Страшное.

Неправильное.

Первой в коридор выбежала медсестра, она рукой дала ему знак — стоять на месте — и вопреки своему желанию Воронцов послушался. Он нервно ждал в коридоре, меряя пространство большими шагами.

Наконец миссис Джонсон показалась из-за двери с устрашающей табличкой «РЕАНИМАЦИЯ».

— Что случилось? — язык не слушался, слова давались с трудом.

— Та девушка, которую ты привез, ей стало плохо. — Что я могу сделать? — тише и глуше прошептал Андрей, глядя себе под ноги.

Медсестра внимательно посмотрела в уставшие воспаленные глаза и сказала:

— Ты умеешь молиться? Тогда молись.

Это случилось ничем не примечательной ночью, в конце ноября, несколько часов после их встречи у бара, куда никогда не приведут восторженных туристов. Она ждала его снаружи, нервно озираясь по сторонам. На улице было опасно, холодно, мокро. Но зайти внутрь Тина не решалась, просто потому что встретиться с Андреем лицом к лицу гораздо страшнее.

Это было несколько часов после того, как там, на дороге, перекрикивая сам себя, он сказал ей плохие, неправильные слова. Те, что не только ранят, но и калечат. Те, которые никогда в жизни…

Это было через несколько часов после того, как она отважно шагнула на дорогу. Под колеса несущегося навстречу ей автомобиля. Послушно выполняя его просьбу.

На небывалой для города скорости в 90 км/ч машина сбила Скобееву Алевтину. Её тело выстрелило в небо, с гулким стуком упало на капот и скатилось на мокрую мостовую.

Он видел, как чёрный пикап подъезжал к её сгорбленный фигуре.

Он слышал свой крик, пытавшийся остановить нерадивого водителя.

Он умер за секунду до того, как окровавленная ладонь опустилась на асфальт.

Он ничего не мог сделать.