Глава 13. Один против всех

— А что она сказала, когда увидела тебя?

— Ничего.

— А что сказал этот, муж твоей сестры?

— И он ничего.

— А как они оправдались, они же сказали хоть что-нибудь?

— Ну… я бы поставил вопрос иначе. Не важно, что они сказали. Важно, как они молчали.

Он молчал, ошарашенно оглядываясь по сторонам. Она…была удивлена и даже как-то заикалась поначалу, но с каждым словом обретала все больше сил, чтобы со всех своих щедрот отсыпать мне земли на могилку. Из нее вышла бы идеальная Воронцова. Породистая.

Фантазии Виктора хватило на пару минут, пока его не перебила Тина и не рассказала про их коварный план. Не сильно продуманный конечно, рассчитанный на дурака, как раз такого как я.

Все было подстроено с самого начала. Единственное, что было правдой — Тина действительно работала в доставке. А все остальное сделал я сам. Перетащил в офис, доверил все дела, все документы, все, что у меня было.

Виктору хватало дотошной въедливости, чтобы растянуть свой план на годы, но так не вовремя влюбившийся я, облегчил ему работу. Я так слепо доверял Алевтине, что перестал смотреть, что за контракты она мне приносит и расписывался там, где стояла аккуратная галочка — тонкий след от карандаша. А потом она стала подкладывать в ежедневные отчеты по одной-две лишних страницы, которые так ловко соединялись в договоры дарения и уступки.

В офисе бы никто не удивился смене руководства, ведь к тому моменту, Виктор бы стал моей точной копией. Одна фамилия, одна манера говорить, один рост и даже костюмы — одни на двоих. Осталось совсем малое — найти союзника. Гринберг отпал сразу, нас с ним слишком многое связывало. Перетянуть на свою сторону Леру? Слишком долго, слишком непредсказуемый результат. А потому он решил нанять кого-то подходящего на должность моего секретаря и так вовремя увидел связь между мной и Алевтиной тогда в офисе. Как охотничья собака встал в стойку, почуяв след добычи, и сделал свой главный забег.

Это все рассказала мне Тина. Без пауз, на одной ноте, глядя прямо мне в глаза. И закончив, пошатнулась, оперлась рукой о корявый стол, замерла:

— Теперь вы знаете все. Витя, ты можешь не платить мне, не надо, просто уходи. Вы оба уходите, мне, правда не хорошо.

Крючковатыми, вдруг показавшимися не по возрасту морщинистыми, пальцами она держалась за столешницу и кашляла. Или делала вид, едва ли я мог ей поверить, даже проткни она себя ножом — лгунья. Насквозь фальшивая лгунья.

Я помню, как пошел на кухню и налил из графина воды в маленькую чашку с щербинкой. Я пил медленно, плотно прижимая губы к стеклу. Потом вода закончилась, и я стал тянуть из чашки воздух, как когда-то в детстве, когда вся жизнь была понарошку. Время стремглав понеслось вперед, не обращало внимание на мои попытки хоть немного притормозить, растянуть этот час, дать мне лишнюю секунду, чтобы, наконец, прийти в себя.

Второй стакан я вылил себе на голову, нагнулся вперед и одним движением опрокинул его, ощущая, как струи теплой воды стекают по затылку, шее и костюму. Помню, как поставил пакет из ювелирного на заляпанную скатерть. В плотную ткань въелись пятна еды и воска, но я их не замечал. Все мое внимание занимал ужасный цвет скатерти. Зеленая. Господи, она была до омерзения зеленая.

В комнате все было по-прежнему: Тина, Виктор, стол и куцый диван. С опозданием понял то, что должен был увидеть с самого начала: слишком бедный интерьер, кухня на несколько хозяек, куча пар обуви на пороге, куча шапок в коридоре. Тина снимала только комнату, делила квартиру с другими людьми, не друзьями и не родственниками.

Ну конечно, как же дурак…

Виктор искал человека, который будет заинтересован в том, чтобы растоптать меня, сровнять мой прах с землей. Не за деньги, но для личного удовольствия. То есть, деньги в этой странной сделке тоже присутствовали, но руководили Тиной совсем другие порывы. Мой зять подобрал идеального игрока для своей партии. Два ключевых пазла — я и она.

Я ее любил.

Она меня ненавидела.

— Прощай.

Больше слов не было. Даже это пришлось выцедить через силу, собрав себя по кусочкам во что-то человекоподобное.

Она догнала меня почти у машины.

— Вы забыли это, — в руках коробка с кольцом.

— Оставь себе, Ляля, — выплюнул я и добавил, — сможешь продать, тебе ведь так нужны деньги. Кстати, расскажешь, для чего?

Она упрямо сцепила зубы:

— Возьмите же. Это чужое.

— Я покупал кольцо для тебя.

Мы молча сверлили друг друга взглядом, буравили до самой кости, пока один из нас не сдался:

— Я не хотела, чтобы вы узнали так. Мне, правда, жаль, Андрей.

— Мне тоже.

— Я думала, все будет по-другому. Я хотела, чтобы вам было больно, но теперь вам именно так, я вижу по вашим глазам, но мне от этого не стало лучше.

Я молчал.

— Я столько раз хотела с вами объясниться, я правда пыталась, ну, может быть, не прям стооолько, но раза два, о, Боже, ну вы же никогда не слушали меня.

Я молчал.

— Это из-за Виктора меня уволили из доставки. Он пришел в ресторан и закатил большой скандал. А потом нашел меня и предложил работу. Ну…типа работу.

Я молчал.

— Он не сказал вам: когда вы думали, что меня ограбили, не было никого. Ну, то есть, он сделал это специально, чтобы вы провожали меня домой. Все остальное я вам уже рассказала, а про это забыла, но сейчас подумала, что это может быть важно. Я плохая. Ваш зять плохой. Вы тоже плохой, ведь были бы вы хорошим, ничего такого с нами бы не произошло. Боже, я так много говорю, когда нервничаю, а вы стоите и смотрите так, может, ответите хоть что-нибудь по этому поводу? Хоть одно слово?

Я перевел взгляд с туго заплетенной косы ниже, на раскрытую шею, на тонкую батистовую рубашку до середины бедра, на худенькие девчачьи коленки и еще ниже, пока не уперся в босые пятки. У нее были смешные тонкие пальцы. Она жала их под себя, как цыпленок.

— Скажите что-нибудь, Андрей. Накричите на меня, я уверена, вам станет легче, если вы покричите. Просто, не молчите, хорошо? Хоть что-нибудь…

— Иди домой, Тина. Становится прохладно, не хочу, чтобы ты заболела еще больше.

Ночь я провел в офисе, в компании нашего бухгалтера и юриста. На самом деле, зять успел многое, но не сделал главное. Увеличил свою долю акций, подкупил несколько управляющий, переписал на себя все российское имущество: пара квартир, машину, яхту. Но фирма оставалась моей, дом принадлежал матери, украшения и картины — сестре.

В тот момент я чувствовал, как вместо крови в венах вскипает лава, и пламя стремительно растекается по телу, наполняя каждый мускул желанием бороться. Нужно действовать. Нужно сделать хоть что-то!

Сейчас я отношусь к этому куда спокойнее, тогда же моими поступками руководил адреналин. Сам бы я не справился, натворил дел. И потом нашел того, кому доверял — Макса.

Гринберг забрался на семнадцатый этаж, и мне показалось, что я поседел и состарился пока ехал в том проклятом лифте.

Наконец раздался мелодичный звонок. Квартира в самом конце коридора, деревянная дверь. Я барабанил изо всех сил, чертыхаясь, что так и не взял ключи, сколько бы он ни пытался их всучить.

Наконец Макс открыл дверь.

Он был сонный, растерянный, голый.

— Шесть утра, Андрюх, тебя что, жаворонки покусали?

— Нам нужно решить несколько важный вопросов, Макс, закажи пожрать, всю ночь сидел над бумагами. У тебя есть что-нибудь выпить? — не разуваясь, я прошел на кухню.

— Ага, сейчас так сейчас… добро. Не подождешь меня внизу?

— Нет, я подожду тебя здесь и заварю нам крепкий кофе, а ты пока проводишь девчонку, которая прячется в твоей спальне, — я выразительно посмотрел на черные лакированные туфли на коврике. Макс конечно был модником, но шпильки даже для него перебор.

— Она не то чтобы прячется, черт, ты приехал так рано, не предупредил. — Гринберг походил на кота, застигнутого у разбитой чашки сливок, такой же нелепый и виноватый.

— Кто там? — нехорошее предчувствие оскоминой прожгло горло.

— Я думал, что познакомлю тебя с той единственной, а других представлять необязательно. Она очень стеснительна, а ты… просто, дай мне минуту, я оденусь и выйду.

— Кто там, Гринберг?

— Да, собственно… Слушай, Андрей, потом ты слушать не станешь, поэтому скажу сейчас. Прости, я правда не думал, что так получится.

Я оттолкнул его в сторону, чтобы не перегораживал дорогу в спальню. Какая подлость и какой размах, браво, Алевтина!

— Тина! Тина!!!

Дверь была открыта. Сразу за ней стояла она — стройная, красивая и до звенящей глухоты порочная.

— Ее здесь нет, Андрей.

Я оторопело замер на пороге большой просторной комнаты. Из окон спальни Макса открывался великолепный вид на Москву, но его полностью затмевала голая женщина передо мной.

— Скажи что-нибудь. — Макс, до которого теперь мне не было дела, переминался с ноги на ногу.

— Сделай мне чай, с лимоном и без сахара. У тебя же есть лимон? Лера, не стоит прикрывать грудь ладонями. Либо расслабься, либо оденься.

Она вскрикнула и пропала за дверью, откуда стало доноситься суетливое копошение. Я вернулся на кухню и сел за высокий барный стул, тот, что стоял ближе к окну. Макс мечтал устраивать коктейльные вечеринки у себя дома, но ему быстро наскучило: гости портили снобский ремонт и посуду, из очень редкой лимитированной коллекции, разумеется. Увлечение прошло, а барная стояка осталась.

Он заваривал чай, время от времени кидая на меня обеспокоенные взгляды. Через пару минут на кухне показалась Лера, растрепанная и виноватая.

— Андрей, клянусь, это было впервые. Я никогда, никогда не изменяла тебе.

Я поймал удивленный взгляд Макса и расхохотался. Смеялся долго, практически потеряв счет времени, громко и от души, не сдерживая себя.

— Еще расскажи, что до сегодняшнего дня ты была девственницей. Я, конечно, кретин, но не до такой степени. — Кружка чая оказалась у меня перед носом, над ней поднимались струйки пара. Макс сел напротив и молча смотрел, как я пью кипяток. Казалось, я не чувствовал насколько горячим был чай, пил жадно, большими нетерпеливыми глотками — Надеюсь, ты не подсыпал сюда яд? Хороший способ избавиться от соперника? А то твоя милашка так бы и металась между нами двумя.

— Я хотел разбавить чай успокоительным, но черт его знает, на что там у тебя аллергия.

— На тупиц, обман и предательство. — Они оба виновато опустили головы вниз. Я закрыл глаза, но их синхронное дыхание сбивало меня с какой-то важной мысли. Вот она, здесь, вертится на кончике моего носа, но стоит только напрячься, и я снова забываю, что хотел сказать. У отца был приятель, который бросил все и улетел в Индию, работать на чайной плантации. Теперь я понял, поему он это сделал. Кстати, нужно погулять, где в мире есть хорошие плантации. Если в этой стране люди не мрут от дизентерии, то можно попробовать.

Заварочный чайник опустел, и я просто плеснул в кружку кипяток. Мы все еще молчали молчали. На какую-то минуту я почувствовал себя опасным маньяком, который взял в заложники милую супружескую пару. Они тихо переглядывались друг с другом, подавая, казалось бы, одним им понятные сигналы. А я пью только вскипевшую воду и мысленно кромсаю две туши на мелкие кусочки — хорошее начало дня.

— Скажи мне только одно: почему? — Лера вздрогнула, должно быть, приняла мои слова на свой счет. Наивная. Макс нехотя посмотрел на нее и произнес:

— Потому что я люблю ее.

Не знаю, впервые ли она слышала подобное признание. Ну, в смысле, от меня ни разу, но вот от Гринберга… В комнате воцарилась тишина, мы бы даже расслышали торопливый ход секундной стрелки, виси на этой стене не выхолощенная картина а самые обычные часы.

— Почему ты не сказал мне?

— Я говорил, Андрей. Много раз говорил, но что это меняло? Лера выбрала тебя, все бабы только и делают, что выбирают тебя, если ты не заметил. Я постоянно упрашивал тебя расстаться с ней, ведь все эти романчики, это никогда не было чем-то серьезным. Я сам не знаю, как все вышло, ты опять забыл про нее, или обидел, а я оказался рядом, и утешил. Я, правда, не хотел, чтобы ты узнал так. И я правда люблю ее.

— Все это очень круто, но было бы приятно узнать, до того как я застал вас вместе. Давно?

Он молча опустил глаза вниз.

— Понятно, — протянул я. Вероятно слишком давно, чтобы даже такой как Гринберг озвучил это вслух. — Тогда будь счастлив и надеюсь, ты больше не появишься в моей жизни. Я был бы рад заплатить тебе за это, но не могу. С некоторых пор вынужден экономить. А так да, вы отлично трахались без моего благословения, представляю, как у вас попрет теперь, когда я все узнал и одобрил. Не сломай кровать, она у тебя очень дорогая.

Обратно я спускался по лестнице, и не смотря на семнадцатый этаж, идти вниз было куда легче, чем подниматься вверх на лифте. За пустотой душу наполняло что-то очень похожее на облегчение.

А дальше все завертелось быстрее, чем та самая карусель в парке. Я вернулся домой. В голове не было прежней решительность, кровь в венах остыла и стала гуще и теперь больше походила на ртуть, но я до сих пор хотел наказать Виктора и вернуть свое.

Пускай без помощи друга, пускай с печатью предательства любимой. Пускай… У Вити есть адвокат? Прекрасно, я найму сотню. Дойду до конца, даже если придется потратить на это все силы и деньги. Сумма заботила меня меньше всего. Продам квартиру в Лондоне и часть украшений Кристины, она заложит последний булыжник, когда узнает, что за мерзавец ее муж.

Там, стоя перед беседкой, которую строил лично отец, я все еще хотел бороться. Мне все еще казалось, что это имеет смысл, что у меня есть тыл. И там же я понял, до чего был не прав.

С самого начала неприятно удивило количество машин, припаркованных во дворе и вдоль подъездной дороги. Уже из холла доносилось женский смех, такой неуместный, такой скребущий.

— Андрюш, — глаза сестры блестели, — ты почему так рано?

— Что отмечаете?

— У Снежи помолвка, ее этот…Густав наконец решился, представляешь?

Едва отыскал глазами ту самую Снежану, среди одинаковых блондинок это оказалось не просто, и кивнул головой.

— Очень рад за Густава. Кристин, нам надо поговорить.

Она надула губы и тоже обернулась в сторону подруг:

— А можно попозже?

— Представь себе, нет.

— Андрюш, ты бываешь таким занудой. Ладно, скажу девочкам, что вернусь через пятнадцать минут, хорошо?

Первая мысль, пока я поднимался в кабинет отца: хорошо больше не будет. Вторая, болезненная как пуля в висок, нам не хватит и часа, чтобы все обсудить. Впереди ждал долги изнурительный разговор.

Я рассказал ей почти правду. Все о работе и не слове о Тине, понимая, что если начну с самого начала, потрачу несколько дней и не дойду даже до середины.

Сестра слушала молча и не перебивала, а в конце перестала моргать и зависла, будто соломенная кукла. Я не торопил, давал ей время прийти в себя. Мне нужна была поддержка, а не мнение. Забота, а не помощь. Как бы мне помог очередной поход к астрологу или приступ мигрени? То-то же…

Она молчала долго. Даже когда я окрикнул ее по имени. Даже когда налил и протянул стакан воды. Даже когда обогнул стол, присел на корточки и сгреб ее ладони — холодные, обездвиженные — в свои сухие руки.

Только тогда Кристина вздрогнула, а в пустом взгляде промелькнуло что-то похожее на жизнь.

— Ты напутал, должно быть, — осторожно произнесла сестра. Негромко, но уверенно.

— Я… что сделал?

— Напутал, Андрюш. Не так услышал, недопонял. Накрутил себя, как ты обычно делаешь.

Мы долго спорили. Так громко, что пару раз в кабинет заглядывала помощница по дому, чтобы узнать, все ли в порядке. После этого переходили на шепот, чтобы через секунду снова сорваться на крик. Крис всегда была упертой, ее фирменная твердолобость принесла родителям немало бед, сейчас же этот гранит легко расшибал любые мои доводы.

Не мог, не хотел, не понимал, и вообще все вышло случайно.

Я откинулся на спинку кресла и сцепил руки в замок. Сестре нужно время, чтобы понять меня, а мне терпение, чтобы не торопить ее. Я молчал, внимательно рассматривал стены в кабинете, выкрашенные по выбору отца в холодный синий. В дизайнерской раскладке этот оттенок назывался Берлинской лазурью, я же не видел в темном, почти черном цвете стенах ни одного намека на жизнерадостную Германию. Здесь было некомфортно, но и менять что-то под свой вкус не стал.

На столе лежали документы, как при жизни отца. На полках книги. Те, что читал отец. Моего здесь ничего не было. И даже решения я старался принять другие, те, за которые мне не пришлось бы краснеть перед строгим родителем. Потому что он умер, но так и не ушел от нас.

Блуждая взглядом по знакомым из детства вещам, остановился на сестре и только тогда увидел, как дрожат ее губы.

— Кристин, — я тотчас сорвался с кресла, — Кристюш, все хорошо?

— Все отлично, Андрей, — она всхлипнула, — знаешь, я сегодня утром проснулась и подумала, какой хороший будет день. И он и правда хороший. Ты приехал домой пораньше, мама веселая, ты видел, какая она веселая? А мы с Витенькой ждем малыша. Очень радуемся этому, а тут ты со своими глупостями, ну хватит же. Замолчи!

— Малыша… — Я до боли потер глаза, — Кристин, ты беременна?

— Нет, просто сытно поела, — послышался неестественный смех. Он оборвался так же быстро, как и возник: — Девочки уже в курсе, мама сходит с ума от радости, Витя даже плакал. Представляешь?

— А я?

— А ты чурбан бесчувственный. Ну же, — она протянула ко мне руки и крепко обняла. Я не мешал, просто не мог, замер соляным столбом и стоял не шевелясь: — Не дури, все останется как прежде, чтобы ты себе ни придумал. Будете работать и дружить, Витя хороший мальчик и не мог тебя обидеть.

Я осел на пол. Машинально гладил Кристину по руке в ответ, мысленно захлебываясь от возмущения. Все выглядело так, будто капризного малыша обидели в детском саду. Забрали лопатку, а после дали ею же по голове. А я пришел и пожаловался к ней, как к мамочке.

На этой мысли дверь в кабинете скрипнула и на пороге показалась моя мать…

Воронцов Андрей замолчал. Он вглядывался в темноту за окном, так, словно пытался вспомнить какие-то важные события того вечера. Длилось это не долго, но даже минуты хватило, чтобы медсестра заерзала в нетерпении.

— Ну что дальше-то было?

— Дальше? Ничего не было. Все. Конец.

— Как конец? Куда конец? Как так-то? — Женщина разочарованно выдохнула и осеклась, ей показалось, или больная девочка в коме выдохнула вместе с ней… — Так дальше истории не будет?

— Нет.

— И мы не узнаем, что произошло? — Не унималась миссис Джонсон.

— Хорошо. — Вскричал Андрей. — Дальше моя мама задала один единственный вопрос:

— А как это отразится на нас, Андрей? Что изменится в нашей жизни?

— В вашей, мама, ничего.

Я поцеловал ее в щеку, поздравил сестру с беременностью и покинул дом.

Всё. Про такие мгновенья говорят о черной пелене перед глазами или о том, что все становится с ног на голову или плывет. Люди вообще врут о том, чего никогда не испытывали. И с глазами и с вестибулярным аппаратом было все в полном порядке, однако мне вдруг стало… никак. Мне стали в равной мере безразличны все и всё, глубочайше насрать на фондовый рынок, сдачу особняка, подписанные бумаги, криво припаркованную машину, которая, вероятно, отныне принадлежала Виктору, и, минуточку внимания, на это мне тоже было совершенно положить. Тина, сестра, мама, лучший друг, любовница — и что? Просто… я вдруг понял, что ни одно имя не вызывает во мне хоть какие-то эмоции, мне стало безразлично, что будет с ними дальше, но главное, что будет дальше со мной.

«А как это отразится на нас?». Да никак, мать вашу! Как ездила по шоу-румам с моей картой, так и продолжишь это делать. Частные клиники и курорты так же не потеряют своего лучшего клиента в твоем лице, мама. Будешь колесить по миру и выбирать подарочки для моего племянника.

Видела бы ты их лица, такие обеспокоенные и такие равнодушные! Они не поощряли Виктора, но и дурного не увидели ничего, в чем, собственно, проблема? Ведь все средства остаются в семье. Никто не лишал меня работы, мы даже можем не говорить сотрудникам о смещении полюсов. Можем не говорить… смещение полюсов.

И самое болезненное, они ведь до сих пор думают, что я просто обиделся. Расстроился из-за денег. То есть вся проблема в том, что у меня забрали деньги! Те, которые я зарабатывал всеми способами, не всегда правильными и не всегда честными, только для благополучия своей семьи, отобрала у меня та самая семья, ради которой я так напрягался. Не спал, не ел, торчал сутками в офисе, чтобы вникнуть в нелюбимое дело, которое мне никогда не принадлежало. И единственное, что я хотел получить — поддержку. Просто знать, что меня не предадут за рогалик с повидлом.

И все! Хотя нет, еще кое-что. Перед выходом я нашел Виктора и спросил, какую сумму он предложил Тине. Сколько я стоил в ее глазах.

И знаешь, что он ответил?

— Очень не дорого. Миллион рублей, но она бы сделала это и бесплатно, потому что от денег Алевтина в итоге отказалась. Не взяла.

Я оказался еще более пустым, фактически невесомым — жалкая оболочка, бывшая некогда Воронцовым старшим. Бессмысленно перечислять имена всех, кто предал меня в тот день. Я сражался один против целого мира, и вдруг выяснилось, что все это было зря.

Мне не хотелось больше ничего, даже уехать сюда и начать все сначала. Я не хотел сначала, я хотел «КОНЕЦ» жирными буквами посреди страницы. Купить билет в Лондон и сбежать ото всех казалось не решением и не выходом, это просто единственное, что мне оставалось сделать.

— И ты уехал? — Миссис Джонсон вытерла увлажнившиеся глаза. — Сюда? К нам?

— Да. То есть, нет. Конечно же я уехал, но сначала меня ждал разговор с Тиной. Последний.