Глава 22.2

Оставив позади шумную площадь с оживленной гурьбой лотошниц, я торопливо зашагала по знакомой дорожке к ратуше. По пути думала о только что заключенном соглашении, так тепло на душе сделалось, что все удалось уладить миром. Признаться, я ожидала немного большего сопротивления от торговок, а на деле вышло, что и уговаривать их почти не пришлось.

Здание ратуши возникло передо мной за очередным поворотом, и тут же настроение чуть переменилось. Напряжение плечи сжало, что пришлось через силу вдыхать поглубже и выдыхать медленно… Впереди уже маячил совсем другой разговор, судя по всему, не такой простой.

У здания ратуши возле массивной и какой-то особенно неприветливой сегодня двери, меня ждал Вилен. Он с виду был спокоен, только подбородок крепче сжимал, чем обычно. Явный признак, что и он про себя волнуется.

– Готова? – спросил коротко. – Мольгер уже ждет.

Я не стала изображать бодрость, только кивнула, и вместе мы шагнули внутрь.

В просторном полутемном холле нас уже и правда ждал господи Мольгер. Писец поглядел на нас обоих довольно радушно, что немного поослабило чувство тревоги. В конце концов, как старый знакомец Вилена, он должен быть на нашей стороне. Да и не как знакомец – тоже. Дело ли, когда у детей такие родители? Одно только название…

Следом за писцом мы прошли в приемную, расселись.

– Ну, рассказывайте, – Мольгер сразу взялся за дело, – по какому вопросу пришли, признавайтесь.

Вилен пересказал всю историю без прикрас: и про Боди, и про сестру, и про пьющих родителей, и про нашу решимость забрать детей под свою защиту. Я добавила пару слов о том, как издеваются над мальчишкой в приюте, как ему приходится сбежать оттуда, чтобы не получить зазря от воспитателей. А еще о том, что сам Боди у нас в таверне показывает себя преотлично. Закончила тем, что в городке про эту семью многие знают, уж на базаре каждый пообсуждать готов их очередной закидон скандальный.

Мольгер внимательно слушал, время от времени хмыкал и делал пометки. Куда более хмурый и сосредоточенный, чем в тот раз. Сегодня он был не просто чиновником, а будто бы судьей в деле посерьезнее кражи или драки.

– Знаю я, о ком речь, – наконец сказал он, откинувшись на спинку скрипучего кресла. – Семейство это давно здесь на слуху. Люди они ушлые, не просто так живут, а на всем умеют подзаработать. Ваш мальчишка, Боди, для них не просто сын, а, по правде сказать, главный кормилец сейчас. Не думаю, что там просто они от него откажутся. Сами-то они дармоеды. Не помню, чтоб слышал, что они вообще когда-то работали толком.

Я сжала руки, не зная, как и реагировать. Вилен тоже помрачнел.

– Вот что, – продолжил писец, – легких путей тут не будет. Чтобы забрать детей, надо, чтобы родители сами написали отказ. Оба, и мать, и отец. После этого дети официально отправятся в приют. Тогда уж ваши с Виленом шансы забрать их на себя и оформить опеку хорошие. Документов ваших обоих хватит, а в приюте знают, что за ребята вы. Там уже и я смогу поспособствовать.

Он забарабанил по столу пальцами, вчитываясь в свои записи и на нас поглядывая. Вид при этом имел до крайности смурной.

– Но предупреждаю сразу: эти двое просто так не сдадутся. Денег их сейчас лишить, значит нажить себе врагов из не самых благостных кварталов. Такие и поджог устроить могут, и тварену вашу разнести… А вы ведь только-только к новому открытию готовитесь.

Я кивнула в ответ на его пристальный взгляд. Мольгер тоже головой покачал.

– Здесь важно действовать тонко. Побольше свидетельств собрать, побольше поддержки из приюта, идите не к Кроверу, а к директору напрямую, а потом уже и к родителям… Давить на жалость, уговаривать, где-то и пугнуть может чем, – вздохнул тяжко. А мне удивительно было, что писец нам такое советуют. – Хотя они и без того пуганные.

Я украдкой взглянула на Вилена. Он никогда не выглядел слабым или неуверенным. Даже в те дни, когда я его еще пьяным заставала. Злым – да, но сейчас на его лице промелькнула тень сомнений. Видимо и сам понял: борьба только начинается.

– Ладно, – коротко бросил он, – будем думать, с чего начать.

Мольгер сразу стал собирать бумаги в папку, выписывать нам основные правила и нужные заявления. Все, чтобы дело побыстрее продвинуться могло, как только у нас будет шанс. Он еще что-то объяснял, указывал на нужные графы, перечислял, какую свидетельскую записку где лучше добыть.

Я уже мысленно проваливалась в тревоги и планы на ближайшие недели, когда Вилен вдруг сказал немного напряженно:

– Нин, тебе, пожалуй, уже пора в таверну. Помнишь, там обещали витрины привезти? Я в этом всем все равно не смыслю. Ты одна представление имеешь, как там что выглядеть должно, – говорит, а сам на меня не смотрит. – А я тут еще задержусь ненадолго . Вопросы уточню по бумагам, кое-что про опеку поспрошу. Не жди меня, я попозже вернусь.

Мне вдруг стало странно, что он так настойчиво отправляет меня теперь одну. Обычно в подобных делах мы предпочитали держаться вместе. А сейчас… явно у него на уме что-то есть, только говорить не хочет.

Мольгер слегка отвел глаза в сторону, Вилен смотрел поверх моей головы. Одновременно и слишком вежлив, и слишком закрыт. Странно это.

Я попыталась улыбнуться, как ни в чем не бывало:

– Хорошо, пойду помогу Дульсинее с витринами. Вечером тогда поговорим.

– Договорились, – коротко кивнул Вилен, а у самого глаза все такие же непроницаемые.

Я тихо вышла в коридор, обернулась, дверь прикрывая, а он с писцом тут же зашептался. Даже слегка досадно сделалось, что меня так явно выпроводили. Что там за вопросы такие быть могут, что Вилен меня на выход попросил?

Но устраивать разборки перед Мольгером, конечно, было бы глупо. Уж если Вилен так поступил, значит, есть на то причина. И вечером я ее узнаю.