21. Вояж в Лондон

Мистрис Бигль настолько впечатлилась запросами своего квартиранта, что позволила Мартину пользоваться своей гостиной. К ее великому изумлению, потрепанный проходимец на неухоженной лошади оказался состоятельным господином, да еще и обученным грамоте!

Пока Мартин тосковал за столом над чистым листом бумаги, на котором в течение часа не появилось ни слова, вдова привела рыжеволосого парня лет семнадцати, похожего на лису. Одет он был бедно, но чисто и аккуратно — чувствовалась рука любящей женщины.

— Вот, мастер Кнауф, — торжественно объявила мистрис Бигль, — это Билл Фитцпатрик. Если договоритесь, спать он может в чулане рядом с вашей комнатой. За отдельную плату, конечно.

— Ты живешь с матерью? — спросил Мартин.

— Да, мастер, — вежливо ответил Билл. — Последний месяц. Я служил у пекаря, но он умер. А мне нужна работа. Нас у матери четверо, я старший.

— А что твой отец?

Билл замялся.

— Повесили в прошлом году, — ответила за него мистрис Бигль. — Повздорил с кузнецом, ну и… Но вы не смотрите, Билли — парень хороший.

— Да? — задумался Мартин. — Ну ладно. Посмотрим, на что ты годен. Вот тебе первое поручение, — он бросил Биллу монету. — Сходи разменяй. И вот еще что. Ты знаешь надежного человека, который смог бы отвезти письмо в Лондон?

— Да, мастер, знаю. Брат моей матери, он часто ездит в Лондон по торговым делам. Как раз на днях собирается.

— Хорошо, иди, — махнул рукой Мартин и снова уставился на чистый лист, как будто письмо могло появиться на нем само, если смотреть на бумагу достаточно долго.

— Есть Билл может с моими слугами. За…

— Отдельную плату, — поморщился Мартин. — Знаю. Записывайте, мистрис Бигль, записывайте. Рассчитываться будем в конце недели, как договорились.

Вдова поджала губы и степенно удалилась.

Кстати, мне было очень интересно, откуда у Мартина деньги. Монеты он доставал из сумы, не считая. Ладно, в Скайхилле деньги ему были особо не нужны. Хьюго перед отъездом расплатился с ним за работу, но я бы не сказала, что это был какой-то баснословный капитал. Как-то он сказал Маргарет, что получил наследство от матери и поэтому не нуждается в подачках отца. Хотя, с другой стороны, все та же книга, которую я нашла в интернете, сообщала, что Бернхард был злостным должником, за которым охотились кредиторы по всей Европе. Вроде бы, его даже из Базеля за это выставили.

Надо сказать, я довольно смутно представляла себе средневековую финансово-кредитную систему. То есть мне, конечно, было известно, что первые банки появились еще в античности, а дорожные чеки изобрели тамплиеры, но все равно я не понимала, как, к примеру, Мартин мог получать деньги из Бадена. Все это, разумеется, знал Тони, но мы с ним о таких вещах не говорили.

Билл уже давно вернулся с разменом, а Мартин так и не продвинулся дальше обращения. Писал он, как я и думала, отцу. Наконец, словно собравшись духом, начал быстро покрывать лист длинными словами, похожими на дождевых червей. Почерк у него был ужасный, а поскольку мысли его были мне не доступны, оставалось догадываться о содержании письма только по движениям пера. К моему удивлению, это оказалось не так уж и сложно. Видимо, мой немецкий сильно продвинулся с тех пор, как я переселилась в его тело.

В первой части письма Мартин выражал глубокое раскаяние и признавал свою неправоту, особенно в том, что касалось второго, морганатического, брака отца и возможного будущего раздела маркграфства между тремя сыновьями. Он готов был согласиться со всеми решениями маркграфа в обмен на снисхождение к его просьбе.

Далее следовала собственно просьба. Мартин умолял отца расторгнуть его помолвку с некой принцессой Марией и разрешить ему жениться на дочери английского графа Скайворта. В цветистых выражениях он расписывал свою любовь к этой леди и ее добродетели, особо упирая на то, что ее отец близкий друг короля, а мать была с Генрихом в родстве. Тут он малость приврал. Определенное родство, конечно, было, но для той ветви Невиллов, к которой принадлежала леди Джоанна, его надо было рассматривать под микроскопом. С таким же успехом можно было утверждать, что Генрих VIII — потомок новгородского князя Рюрика. Хотя это чистая правда[43].

На тот случай, если происхождение леди Маргарет окажется недостаточно высоким, Мартин просил отца рассмотреть возможность морганатического брака, заранее отказываясь от любых притязаний на маркграфство, наследником которого являлся его старший брат Альбрехт.

Последний абзац полностью состоял из заверений в сыновней любви и верноподданнической преданности. Подписав письмо своим настоящим именем, Мартин сложил его и запечатал гербовым перстнем, который носил на шее на цепочке. В качестве адресата значился некий барон Гейден, имя которого мне ничего не говорило. Ниже Мартин дописал: «для передачи Его сиятельству маркграфу Баден-Пфорцхайма[44]».

Китти, к которой Мартин отправился в тот же вечер, вполне резонно поинтересовалась:

— Значит, ты написал отцу и попросил разрешения жениться на своей даме? Не понимаю, зачем ты тогда уехал от нее? Если уж не поехал домой сам, зачем сидеть здесь и ждать ответа?

Как и накануне, они сходили на полчаса в «комнатку», где опять ничего не произошло, и вернулись в зал таверны. Похоже, Мартин завел себе постоянную подружку — жилетку для соплей, с которой заодно можно было спать со скидкой.

Вопрос поставил его в тупик. Он отпил эля и надолго замолчал.

— Не знаю, — ответил он честно. — Вообще-то сначала я действительно хотел поехать, но…

С тобой все ясно, дружок, подумала я. В двадцать четыре года ты все еще трусоватый подросток, который боится своего папу. Наскандалить и хлопнуть дверью — это ты можешь. Написать письмо, попросить прощения и согласия на женитьбу — тоже. А вот лично явиться пред грозные отцовские очи и настаивать на своем — увы. Интересно, что ты сделаешь, когда маркграф не разрешит тебе жениться на какой-то там сомнительной англичанке? А ведь наверняка не разрешит.

Я прикинула, успеет ли Мартин получить ответ до конца октября. Пока дядя Билла довезет письмо до Лондона, пока барон, видимо, некое доверенное лицо, переправит послание в Пфорцхайм, потом обратная дорога… Долго, конечно, но теоретически может и успеть.

Похоже, Мартин думал о том же самом. Его, конечно, никакие сроки не поджимали, но он хотел поскорее вернуться к Маргарет. До того как ее заставят выйти замуж. Вообще-то я категорически отказывалась его понимать. Ты находишься в двух шагах от любимой женщины, которая мучается неизвестностью. Понятно, что ты не можешь приехать к ней лично или написать письмо. Но отправить, к примеру, своего свежеприобретенного слугу в Скайхилл, чтобы он нашел Элис и передал ей весточку или хотя бы сообщение на словах, — это-то почему нельзя сделать? Просто успокоить: жив-здоров, сижу в Стэмфорде, жду известия от отца?

Да потому что Маргарет задаст тот же вопрос, что и Китти: за каким фигом ты уехал-то? Почему не мог написать отцу из Скайхилла, если уж сам не решаешься к нему явиться для серьезного разговора? Мог бы оставаться там и писать портрет Миртл. Да потому, дорогая Маргарет, что боюсь-боюсь Роберта Стоуна, который непременно меня отравит или еще какую пакость придумает.

Два дня Мартин страдал над запечатанным письмом: крутил в руках, подолгу смотрел на него, несколько раз мне даже показалось, что вот-вот разорвет в клочья. Когда Билл пришел и сказал, что дядя выезжает в Лондон на следующий день, Мартин достал письмо, но вдруг заявил, что передумал. Что отвезет сам.

Надо ли говорить, что мне подобный демарш совершенно не понравился. Я-то обрадовалась, что Мартин пробудет в Стэмфорде еще сто лет, дожидаясь ответа на свое послание, и я уж как-нибудь дотащу его до замка, когда придет время. И тут он вдруг собирается ехать в Лондон. И хорошо еще, если только в Лондон. А что, если по дороге созреет для подвига и отправится прямиком в Баден?

В конце недели Мартин рассчитался с мистрис Бигль, которая была довольна его отъездом не больше моего, и выехал из дому. Билл, как Санчо Панса за Дон Кихотом, трусил сзади на осле, который вез еще и поклажу и основательно тормозил продвижение.

— О чем ты мечтаешь, Билли? — спросил Мартин, чтобы развеять дорожную скуку?

— Не знаю, мастер, — равнодушно отозвался Билл. — Хотя нет, знаю. Иметь свой клочок земли и хозяйство. И жениться на хорошей девушке.

— И все?

— А что толку мечтать о том, чего все равно никогда не будет? Ну вот хотел бы я стать лекарем — и что? Этому ведь надо учиться. Долго учиться. Банщики-цирюльники, костоправы учатся восемь лет, потом проходят испытания. Ну а про настоящую медицину, в университете, и говорить нечего. Я умею немного читать и считать, но пишу плохо. А даже если б и хорошо умел?

— Но ты еще совсем молодой. Что мешает тебе поступить учеником к тому же цирюльнику или к аптекарю? Я вот хотел стать художником — и стал.

— А кто будет помогать матери и сестрам? — вздохнул Билл. — Нет, видно, не судьба. Так что и думать об этом не стоит.

Я прожила жизнь Маргарет почти два раза, если не считать коротких обрывков во время беременности, и во второй раз все люди в отражении воспринимались уже как заводные игрушки. Но сейчас те, кого я встретила впервые, казались до странного живыми: Билл, мистрис Бигль, Китти, даже Роберт Стоун. Слушая рассуждения Билла, я забывала о том, что эти слова он сказал уже много-много лет назад, что это всего лишь их эхо. Мне хотелось знать, что случится с ним в будущем, хотя все, что могло, с ним давным-давно уже случилось.

Этот разговор Мартина и Билла о мечтах вызвал у меня какое-то смутное, неопределенное чувство. Мечты-мечты… что-то в этом слове необъяснимо тревожило. Как будто в ясный летний день услышишь издали тихое ворчание и поймешь, что крохотная темная тучка на горизонте предвещает грозу.

Я уже давно ни о чем не мечтала!

Казалось бы, что мне еще делать — только вспоминать и мечтать. Особенно по ночам, когда тело погружалось в механический сон без сновидений. Но нет. Я думала, а не мечтала. Думала о Тони и Мэгги, о Люське с Питером. Пыталась представить, что будет, если я вернусь домой — и если не вернусь. Просчитывала варианты. Строго и рационально.

А ведь когда-то каждый мой день заканчивался прекрасными светлыми мечтами, которые уносили меня в страну снов. Я мечтала о великой любви и волшебных приключениях, о путешествиях и чудесных случайностях. И о прозаических, но все равно приятных вещах: о своей машине, новых платьях, необычной прическе и так далее. Мечтала сказочным образом, по щучьему велению, научиться свободно говорить на других языках, петь, играть на музыкальных инструментах. Все эти мечты были такими яркими, красочными. Куда все делось? Когда я мечтала так в последний раз?

Пожалуй… Да, где-то после знакомства с Тони. А когда перестала? Через месяц или даже раньше, точно не помню. Быть может, потому, что действительность стала ярче любой мечты?

Первый день в дороге прошел более-менее сносно. Заночевав на том же постоялом дворе, где три месяца назад Мартин останавливался с Маргарет и Роджером, путники выехали еще до рассвета. Мартин рассчитывал попасть в Лондон к вечеру, но погода спутала все карты. Не прошло и двух часов, как налетел холодный ветер, хлынул дождь. Дороги моментально раскисли.

Ночь застала их в четырех часах пути от Лондона. Наткнувшись на заброшенную охотничью хижину, они устроились на ночлег. Билл набрал хворосту и пытался развести огонь в очаге, но сырое дерево никак не хотело разгораться. Скинув мокрую одежду, они завернулись в запасные плащи, тоже влажные. Ночной холод пробирал до костей. Всю ночь Мартина то трясло, то бросало в жар, и утром он едва смог сесть на коня.

Я уже не знала, где боль от борьбы тела с разумом, а где ломота от жестокой лихорадки. Дождь не прекращался и на следующий день. Возможно, разумнее было остаться в хижине и снова попытаться развести огонь, сжечь лавки или еще что-нибудь сухое, но Мартин, словно в бреду, торопился добраться до Лондона.

За те несколько месяцев, которые прошли после свадьбы, я не слишком хорошо успела узнать Лондон. А даже если бы и успела, вряд ли бы смогла разобраться в сплетении кривых тесных улочек, — слишком сильно изменился город после Великого пожара[45]. Да и Маргарет в ее придворную бытность нечасто покидала дворец. И все же мне показалось, что мы очутились где-то недалеко от Вестминстера.

— Сюда, — прохрипел Мартин, почти теряя сознание.

Билл соскочил с осла и постучал в ворота небольшого, но явно зажиточного дома. Басовито залаяли собаки. Приоткрылось смотровое окошко.

— Мой господин! — по-немецки ахнуло за воротами старческим голосом.

Дальнейшего я не видела, потому что Мартин все-таки отключился. Его успели подхватить, сняли с коня и понесли в дом. Кстати, это была еще одна вещь, которую я не понимала. Когда тело спало или теряло сознание, я ничего не видела — само собой. Но каким образом слышала, чувствовала запахи и испытывала различные тактильные ощущения?

Мартина принесли в жарко натопленное, душное помещение, раздели и уложили в мягкую кровать под одеяло. Какое блаженство! Если б только еще все не болело так сильно. И окно бы немного приоткрыть — дышать же нечем.

Побежал день за днем. Судя по всему, у Мартина было как минимум воспаление легких, что меня изрядно беспокоило. Нет, я знала, что он не умрет, но вот успеет ли достаточно оправиться до конца октября? Тем более, что лечить его толком, разумеется, не лечили. Обтирали уксусом, настоянным на травах, окуривали каким-то вонючим дымом, пускали кровь. Вот, собственно, и все. Приходил некий важный доктор, судя по тому, как к нему обращались, — настоящий, не банщик-цирюльник. Считал пульс, слушал дыхание, приложив ухо к груди. Бормотал что-то невнятное на латыни. Прописал некое целебное питье, которое Билл пытался вливать Мартину в рот, когда тот ненадолго приходил в себя.

Помимо голосов Билла и доктора, я различала еще два. Старческий, который звучал из-за ворот, принадлежал старшему слуге Киршнеру. Обладателем второго, тоже немолодого и скрипучего, был тот самый барон Гейден, которому Мартин адресовал письмо. Ухаживал за Мартином Билл — обтирал, менял простыни, расчесывал волосы. Проделывал это он так ловко, что я подумала: из этого мальчика действительно получился бы хороший врач. Ну, или медбрат — это уж точно.

Наконец Мартин начал приходить в себя. У него еще держалась высокая температура, он страшно кашлял и большую часть суток спал, но дело потихоньку шло на поправку. Билл как раз поил его куриным бульоном, когда в комнату вошел барон Гейден.

— Вам лучше, мой господин? — спросил он по-немецки с почтительным поклоном.

— Да, Гейден, — прохрипел Мартин и закашлялся. — Давно я здесь?

— Две недели.

— Ничего не помню. Последнее — как мы с Биллом ночевали в какой-то хижине в лесу.

— Вы добрались сюда сами, мой господин. И потеряли сознание у ворот. Я ждал вас раньше, к Варфоломеевской ярмарке[46].

— Я не мог приехать раньше, Гейден, — поморщился Мартин. — Вы получили деньги по моему векселю[47]?

— Конечно. Вы приехали за ними?

— Нет. То есть не только. Я написал письмо отцу, хотел передать через вас, но потом решил, что лучше будет самому поехать к нему.

Браво, Мартин, ты все-таки решился. Но, думаю, не стоит.

Барон поддержал меня, то есть мои мысли:

— Мой господин, я взял на себя смелость отправить это письмо. Сейчас вам никак нельзя отправляться в такой дальний путь. Вы еще очень больны и не скоро поправитесь.

— Значит, вы отправили письмо… — Мартин откинулся на подушки, тяжело дыша. — Значит, отправили…

— Не сердитесь, мой господин, если я по недомыслию поступил неверно, — желтоватое морщинистое лицо Барона побледнело.

— Нет, вы все сделали правильно, — тяжело вздохнул Мартин. — Теперь обратной дороги нет. Вы знаете меня с детства, у меня от вас нет секретов. Я просил отца расторгнуть мою помолвку и разрешить жениться на другой женщине. На англичанке. Дочери графа.

Барон пригладил свои седые волосы, постучал в замешательстве по зубам костяшкой пальца.

— Это серьезно, мой господин, — сказал он растерянно. — Вы думаете, маркграф?..

— Почему нет? Он сам женился на Урсуле фон Розенфельд морганатическим браком. А я даже не наследник.

— Ах да, вы же не знаете…

— Чего я не знаю? — нахмурился Мартин.

— Ваш брат… Он был ранен во время турецкой кампании, под стенами Буды[48]. Рана нетяжелая, но на обратном пути в Баден у него началась лихорадка. Сейчас он в Вассербурге, уже скоро месяц, и никто не знает, выживет ли. Лекари запрещают везти господина Альбрехта домой, говорят, что дорога может его убить.

— Проклятье! — в отчаянье воскликнул Мартин. — Все против меня.

— Боюсь, что так, мой господин. Если ваш брат умрет, единственным наследником будете вы. У Карла нет никаких прав на титул.

— Что же мне делать, Гейден? — тихо спросил Мартин. — Я не могу жениться на Марии или на ком-то еще. Не хочу.

— Тогда молитесь, мой господин, чтобы ваш брат выжил. А сейчас вам лучше поспать. Доктор де Бренн оставил для вас маковую настойку.

Когда барон вышел, Мартин начал ругаться. Долго и изощренно. Мой словарный запас изрядно обогатился, хотя ругательства зачастую продукт недолговечный, за пять веков вполне могли протухнуть.

— Вам что-нибудь нужно, мастер? — Билл деликатно дал ему выпустить пар и только потом подошел ближе.

— Забудь обо всем, что слышал, понял? — резко приказал Мартин. — Я — Мартин Кнауф, бродячий художник. И все.

— Мастер, я не понимаю по-немецки, — пожал плечами Билл. — Так что считайте, я ничего не слышал.

— Вот и отлично. Тогда принеси мне маковой настойки. Ведро! Чтобы я уже больше никогда не проснулся.

— Вы шутите, мастер, — понимающе кивнул Билл. — Одного глотка будет вполне достаточно.

— Я не шучу, Билл, — Мартин устало закрыл глаза. — Если мой брат умрет, мне действительно лучше не просыпаться.

— Будем надеяться, что никто не умрет, — Билл налил в ложку настойки из пузырька и дал Мартину выпить. — Спокойных снов, мастер!