25. Из последних сил

Глупо-то как, подумала я. Ты, Тони, прямо накаркал. Хотя как можно накаркать то, что уже давным-давно случилось?

Боль была хоть и послабее родовых мук, но тоже ничего так. Хотелось орать в голос, но я понимала, что это лишние усилия, и только выла про себя. Мартин отключился сразу — ему было проще. Жадные руки обшарили одежду, сорвали с пояса суму, с шеи перстень на цепочке.

Так вот где, как говорила баба Клава, собака порылась! Денег в суме почти не было, но зато там лежало письмо к Маргарет. Видимо, то самое, о котором ей говорил Роджер. Роберт оставил письмо себе или отдал матери, а когда о беременности Маргарет стало известно, кто-то из них передал его либо Роджеру, либо Хьюго. В письме как раз упоминалось о помолвке Мартина. Что до пьяной драки — с большой-пребольшой натяжкой произошедшее можно было обозначить и так. Ну а что до смерти…

Словно услышав мои мысли, Роберт спросил:

— Ты уверен, что он мертв?

— Вроде, не дышит, — ответил хриплый голос, наверняка принадлежавший одноглазому. — А даже если и жив — не страшно. Затащим в проулок. До утра его все равно никто не увидит. Не истечет кровью — так замерзнет.

Я-то знала, что Мартин не умрет. Но сейчас значение имело как раз не это. Через день, самое позднее — через два мне надо было попасть в Скайхилл, чтобы встретиться с Тони и отправиться с ним в Рэтби. И я прекрасно понимала, что если Мартин, еще до конца не оправившийся от воспаления легких, пролежит ночь на холодной сырой земле, да еще с раной в боку, дотащить его до замка я никак не смогу.

Кто-то из двоих подхватил Мартина за ноги, другой за руки. Качнув разок, его забросили в проулок. Удар был сильным, в бок словно кол воткнули. Но, к счастью, он упал в жидкую грязь, а не на булыжники. Я услышала тихий стон и взмолилась: «Молчи! Молчи!»

— Что это? Слышал? — насторожился Стоун.

Несколько томительно долгих мгновений они прислушивались, потом одноглазый сказал:

— Нет, показалось.

Наконец их шаги стихли в отдалении. Мартин снова застонал, уже громче. Похоже, приходил в себя.

«Ну же, миленький, давай!» — уговаривала я его. Помочь ему, пока он был без сознания, я никак не могла.

Не знаю, сколько прошло времени, может пять минут, может, пятнадцать, прежде чем Мартин очнулся и попытался встать. Держась за стену дома, он поднялся на колени, но тут же снова со стоном упал в лужу. Боль была просто адской.

Засунув руку под сбившийся плащ, Мартин ощупал бок. Под рукой была влага — теплая кровь мешалась с холодной жижей. Пробормотав крепкое ругательство, он зажал рану рукой и снова попробовал встать. Кое-как, почти ползком, ему удалось выбраться из проулка, и тут он снова потерял сознание.

На улице, по крайней мере, было посуше, но явно не надолго: набрякшие влагой черные тучи наконец прохудились. Дождь пока еще был слабый, но, похоже, зарядил надолго. Дьявол, ну что за непруха-то, а?

Боль и холод. Холод и боль.

Я вспомнила рассказ Питера. Когда у него случается приступ мигрени и он не успевает принять лекарство, помочь может только сон. Но уснуть удается далеко не сразу, и он приспособился слушать боль, как слушают музыку. У боли есть свой ритм, свой рисунок и оттенки.

Я прислушалась к боли Мартина. Боль бросала то в жар, то в холод. Холод обжигал. В этом действительно был рваный, синкопированный ритм. Боль была джазом. Нет, скорее, регтаймом. Она то стихала, то накатывала новой мощной волной. Она гудела мощным тяжелым басом и свиристела визгливой колоратурой. Боль затягивала и завораживала. Почему никто не додумался переложить боль на ноты?

Мне казалось, что Мартин лежит на сырой земле уже вечность. Быть может, уже рассвело — его глаза были закрыты, и я не могла видеть, что происходит вокруг. Но шаги услышала. Шли двое. Неужели Стоун и одноглазый вернулись?

— Билли, тут кто-то есть!

Я с облегчением узнала голос Джейкоба. Наконец-то до них дошло, что хозяин не возвращается слишком долго, и они отправились на поиски.

— Он жив?

Чуткие пальцы на шее, ладонь, поднесенная к губам.

— Дышит, — узнала я голос Билла. — Да он ранен. Посвети мне!

Запах смолы от горящего факела. Тепло от пламени. Свет сквозь сомкнутые веки.

— Крови-то сколько, — ужаснулся Джейкоб. — Поднимем осторожно.

— Подожди, — остановил его Билл. — Если у него повреждена спина, так нести нельзя. Сделаем носилки.

Судя по звукам, он выдернул из деревянной ограды пару жердей, осторожно снял с Мартина плащ и как-то примотал его к палкам.

Молодец мальчик, но хорошо, что со спиной у Мартина все в порядке. Иначе в таком гамаке ему бы несладко пришлось. Надо на плоское и твердое. Ничего, де Бренн тебя научит.

Больше всего я боялась, что импровизированные носилки не выдержат и Мартин грохнется на землю. Но обошлось — до дома Билла было рукой подать. К симфонии боли и холода прибавился еще один побочный ритм от тряски.

— Мы не сможем отнести его наверх, — сказал Билл, когда они внесли Мартина в дом. — Лестница слишком узкая. Придется положить в чулане. Ты пока будешь спать в моей комнате, а я останусь с ним. Принеси его чистую рубашку, а я пока раздену.

Как ни старался Билли быть осторожным, боль взвилась с новой силой. Холод сменился жаром, который, как и боль, накатывал волнами.

— Что там? — спросил, вернувшись, Джейкоб.

— Осторожно, ты накапаешь на него свечой. Рана неглубокая. Если не будет заражения, быстро затянется. Но у него жар. Как бы лихорадка не вернулась. Кто знает, сколько он пролежал на холодной земле.

Я знаю. Хотя нет, не знаю. Долго, в общем, пролежал.

— Принеси воды с кухни, надо промыть рану.

Пока Джейкоб ходил за водой, Билли тоже куда-то вышел, но скоро вернулся. Промыв рану, он смазал ее какой-то едко пахнущей мазью и туго забинтовал. Повернувшись к нападавшему через правое плечо, Мартин подставил противнику под удар левую сторону. Нож завяз в плотном стеганом вамсе и лишь чиркнул наискось по нижним ребрам и низу живота. Можно сказать, повезло. Пресс у Мартина был более-менее приличный, это тоже не дало ножу пройти глубже. Но рана оказалась очень болезненной, да и крови он потерял немало. Плюс холод сделал свое дело. В груди саднило, дыхание было тяжелым и хриплым.

— Плохо дело, — сказал Билл. — Надо было ему остаться в Лондоне.

— И зачем только он поехал? — вздохнул Джейкоб.

— Зачем… — хмыкнул Билл. — Что-то было такое в письме, которое он получил из Германии. Я их языка не знаю, но мастер говорил что-то о своем брате, которого ранили на войне с турками. Если брат умрет, мастер станет единственным наследником. И тогда, как я понял, его леди из Скайхилла станет ему неровня.

— И тогда он не сможет на ней жениться.

— Да. А я думал сначала, что он из простых. Ну, может, рыцарь. А оказалось…

— Нет, я знал, кто он, — голос Джейкоба отдалился, наверно, он вышел в коридор. — Барон в Бадене был его наставником. Когда они с братом поссорились с отцом и ушли из дома, барон поехал с мастером. Сколько раз он ему помогал за эти годы, из всяких бед вытаскивал.

— Мастер говорил, что стал художником — это правда?

— Не знаю. Но он учился у придворного художника, это точно. Так что там с этой леди, Билли?

— Не знаю, Джейк. Он сказал, что должен с ней увидеться перед тем, как примет какое-то решение. Но теперь… Ладно, иди спать. Если что, я тебя позову.

Ага, значит, барон Гейден был не только доверенным лицом Мартина, но и его учителем. И палочкой-выручалочкой. Так я и думала. А слуги в доме барона, разумеется, в курсе всего. Жаль, я не прислушивалась к разговору Билла и Джейкоба по дороге. Возможно, узнала бы немало интересного. Вечная ошибка высоко стоящих (как и тех, кто высоко взлетел по воле случая): не обращать внимания на слуг.

До утра Мартин метался и бредил, что-то неразборчиво говорил по-немецки, звал Маргарет. Билл дважды обтирал его водой с уксусом, чтобы сбить жар, менял на лбу прохладную тряпку, но это мало помогало. Боль в боку потихоньку стихала, превратившись из острой и жгучей в тупо пульсирующую. Зато грудь теперь словно когтями раздирало. При каждом вдохе внутри что-то хрипело и сипело, как заржавленный механизм.

И вот что было странно. Если б тело Мартина было по-настоящему моим, в таком состоянии я вряд ли смогла бы мыслить связно. Мозг просто отказался бы работать. Но я-Света, испытывая боль, слабость и прочие болезненные ощущения Мартина, тем не менее, пребывала в полном сознании. Значит, моя личность находилась не в мозгу? Но тогда где?

Впрочем, как бы там ни было, думала я только об одном: что делать? Мне надо было добраться хотя бы до Скайхилла, а там уж Тони придумал бы, как довезти меня до Рэтби. Да и что там думать — загрузить в повозку, привязать покрепче. Авось, тело выдержит дорогу. Я надеялась, что сестра Констанс сможет мне помочь.

Но вот как попасть в замок? Я не могла ни приказать, ни попросить о помощи — меня бы просто никто не услышал. Дотащить это бессильное, хрипящее тело даже до двери чулана было уже чем-то вроде кругосветного путешествия пешком. Выйти на улицу, добраться до дома вдовы Бигль, оседлать лошадь, вскарабкаться в седло, доехать до Скайхилла… Нереально…

И тут еще одна ужасная мысль обожгла меня, словно крапива.

Я никак не могла точно вспомнить слова сестры Констанс. Она сказала, что мальчик пришел к ним в хижину ночью, накануне… чего? Дня всех святых или Хеллоуина? Хеллоуин — это и есть канун Дня всех святых, день перед праздником. То есть тридцать первое октября. А канун Хеллоуина, значит, тридцатое. Ночью накануне — что она имела в виду?

Мартин выехал из Лондона двадцать третьего октября и добрался до Стэмфорда вечером двадцать шестого. Мы с Тони договорились, что я буду в Скайхилле утром двадцать восьмого, чтобы был запас времени на случай непредвиденных обстоятельств. Верхом мы добрались бы до Рэтби часов за пять. На колымаге — в лучшем случае к вечеру. Значит, у Мартина есть всего двое суток на то, чтобы хоть немного оклематься. Это на тот случай, если сестра Констанс действительно говорила о кануне Хеллоуина, имея в виду ночь с двадцать девятого на тридцатое.

Или… в XVI веке это название еще не использовалось? Я знала, что это шотландское сокращение фразы «All Hallows Even», «Вечер всех святых», но вот когда его начали употреблять? Могла ли сестра Констанс его произнести, или от лихорадки Мартина в голове мутится и у меня?

— Миледи, ваш вишневый напиток.

Если б я могла, то, наверно, вздрогнула бы.

Мартин, открой глаза, черт тебя подери!

Впрочем, это было не обязательно. Я бы все равно ничего не увидела. Стук — кувшин поставленный на столик. Кисловатый запах с миндальной горчинкой: сушеная вишня с косточками, отваренная без сахара. Легкие удаляющиеся шаги Элис.

Мне не померещилось. Все это было на самом деле — в Скайхилле. Элис готовила Маргарет кислое питье и именно сейчас принесла ей в комнату кувшин, чтобы та выпила стакан, не вставая с постели. Только так можно было хоть немного унять мучительную тошноту и избежать неукротимой рвоты в течение дня.

По Отражению бежала рябь, оно изо всех сил пыталось связать оборванные нами нити, залатать прорехи. И иногда ошибалось. А может, все дело было в том, что — как сказал Тони — теперь мы четверо связаны навсегда. Я, он, Маргарет и Мартин.

Так было уже не раз. К примеру, когда мы выехали из Стэмфорда в Лондон, я так отчетливо услышала за спиной гнусавый голос Роджера («Мааардж!!!»), что насильно заставила Мартина обернуться. Чтобы увидеть сзади Билла на осле. Или еще как-то вдруг постельное белье под Мартином, смятое и влажное от пота, на мгновение стало чистым и хрустящим, знакомо пахнущим ирисом и лавандой. Кто знает, может быть, и Тони слышал и чувствовал что-то, происходившее со мной — то есть с Мартином.

За двое суток мало что изменилось. Он то приходил в сознание, то снова уплывал. Жар не спадал. И все-таки я должна была попытаться. Промелькнула мысль, что это свинство по отношению к Биллу и Джейкобу, и мне в тысячный раз пришлось себе напомнить: это не настоящие Билл и Джейкоб, им все равно. Точно так же, как тридцать лет назад все равно было моей любимой заводной лягушке, когда я случайно сломала ей лапку. Они даже не заметят, что Мартин исчез.

Моя задача усложнилась ровно вдвое. Если раньше просто приходилось преодолевать тугое резиновое сопротивление тела, которое норовило вернуться туда, где должно было быть, теперь оно, скорее, напоминало подтаявшее трясущееся желе. Как ни пыталась я напрячь мышцы, тело не слушалось и норовило лужицей стечь на пол. При этом его разрывало от боли, не хватало воздуха, отчаянно кружилась голова. Мне понадобилось не меньше десяти минут, чтобы выбраться из-под одеяла, встать с лежанки и кое-как доковылять до угла, где кучей валялась одежда. Все еще влажная и грязная. Биллу было не до того, а Джейкоб, похоже, о ней просто забыл.

Дьявол! Было бы лето, можно было бы и в одной рубашке, все равно никто не увидит. Но не в конце же октября.

Стоп! Билл уступил Мартину свою комнату, а сам собирался спать в чулане. Значит, его одежда должна быть где-то здесь. Я посмотрела по сторонам и увидела в дальнем углу небольшой сундук. Роста они с Мартином были примерно одинакового, только Билл — еще по-юношески дрыщеват. Впрочем, это не имело никакого значения.

Я натянула на Мартина все, что только смогла, не застегивая и не завязывая. Сухой обуви не нашла, поэтому пришлось обмотать ноги тряпками и запихнуть в сырые башмаки. Подойдя к двери, я услышала на лестнице шаги: сверху спускался Джейкоб. Он посмотрел сквозь меня и прошел на кухню.

Я плелась по улице к дому вдовы Бигль, останавливаясь через каждые несколько шагов, цепляясь за ограды и стены домов. Только что рассвело, и людей навстречу попадалось немного. Они пытались пройти сквозь меня, а когда не получалось, замирали на месте, и мне приходилось их обходить. Именно в эти мгновения я особенно остро чувствовала, что нахожусь в мертвом мире, который только притворяется живым. И тем сильнее мне хотелось поскорее увидеть того единственного, кто был на самом деле живым — хотя и в мертвом теле.5ebdbc

Кони — а также собаки, кошки, птицы и прочие твари — вот что было еще одной загадкой Отражения. С одной стороны, они были такой же его частью, как и все остальное. Кошки ловили мышей, собаки лаяли на прохожих, птицы вили гнезда — все происходило так, как уже произошло. Но с другой, кошка блаженно мурчала, когда я (не Мартин!) гладила ее, собака охотно брала угощение, лошадь щекотно ткнулась мордой мне в щеку, когда я начала седлать ее. Животные словно были неким связующим звеном между живыми людьми в настоящем и их тенями в прошлом.

Это был не жеребец Мартина, а стоявшая ближе к входу чья-то рыжая кобыла, похожая на обеих Полли. Мне было все равно. Лишь бы оседлать. Лишь бы забраться. Лишь бы доехать.

Будь я по-прежнему Маргарет, вряд ли бы мне удалось справиться со сбруей. Хотя я изо всех сил заставляла Мартина делать то, что он не должен был, хотя руки тряслись от слабости, все же с лошадьми он обращался намного ловчее, чем Маргарет. Сначала я хотела как-нибудь примотать себя к седлу веревкой, но поняла, что ничего путного из этого не выйдет. К тому же надо было править, а в привязанном виде это вряд ли получилось бы.

Другой проблемой было вскарабкаться на лошадь. Но ее я решила просто: вывела кобылу за ворота и подвела к груде камней, наваленных для какой-то строительной надобности. Рискуя наступить на «живой» камень, который поедет у меня под ногой и обрушит всю пирамиду, я влезла повыше и кое-как перевалилась в седло.

Эта операция отняла у меня последние силы. Привалившись к шее лошади, которая шла себе потихоньку неизвестно куда, я снова слушала боль: рана на боку открылась и сочилась кровью. В ушах звенело, в голове стучало, перед глазами плыли черные круги.

Наконец я спохватилась, что лошадь везет меня из Стэмфорда совсем не в ту сторону, куда мне надо. Пока я жила у Люськи, мне удалось худо-бедно изучить и запомнить окрестности замка, но в XVI веке и поля, и дороги — все выглядело иначе. В Отражении я помнила только один путь из Стэмфорда в замок, поэтому мне пришлось вернуться и снова проехать по улицам, чтобы выбраться на дорогу к деревне.

Лошадь, которую я называла, разумеется, Полли, брела себе потихоньку прогулочным шагом. К счастью, она оказалась покладистой и слушалась даже самого легкого движения. Я не рисковала подгонять ее — боялась свалиться мешком ей под ноги. Интересно, что сделал бы Мартин в этом случае? Пополз бы на карачках обратно в дом Билла?

Тучи висели так низко, что, казалось, до них можно было дотронуться рукой. Дул сырой холодный ветер. Дорога казалась бесконечной. Помня о том, что слона надо жрать по кусочкам, я делила ее на крошечные отрезки: сейчас доедем до того дерева, потом вон до той лужи, а теперь — до поворота.

Наконец вдали показалась стена, окружавшая парк. Тогда она была еще не каменная, а бревенчатая. Ворота наверняка были закрыты, но калитку, через которую слуги ходили в деревню, утром отпирали. Оставалось совсем немного — только проехать через парк. Маргарет должна была уже проснуться и сидеть у себя, поблизости от помойной лохани. Тони наверняка сходил с ума от беспокойства — ведь он ждал меня еще вчера утром. Я бы на его месте каких только ужасов не напридумывала.

В парке я не встретила ни одного человека — и это было странно. Ну да, холодное сырое утро, но где все люди? К боли и слабости добавилось еще и нехорошее предчувствие.

Мост через ров оказался поднятым. Вот это сюрприз!

Я не помнила, было ли так в прошлый раз. Возможно, и было — Маргарет в это время почти не выходила из комнаты. Зачем — вот вопрос. Никакой войны, никаких беспорядков тогда не было.

Возможно, Полли и смогла бы переплыть ров, но на крутых склонах она наверняка переломала бы ноги. Да и что толку — поднятый мост служил внешними воротами. Оставалось только ждать, не вечно же они будут сидеть, словно в осаде.

Не знаю, сколько прошло времени. Хмурое утро перетекло в такой же хмурый день, светлее не стало. Я с трудом держалась на лошади, рассеянно бродившей вдоль рва, но не могла слезть, потому что понимала: обратно будет уже не вскарабкаться.

Наконец раздался металлический лязг, звон цепей: мост медленно опускался. Когда он тяжело лег поперек рва, со скрипом открылись ворота. С внутреннего двора донесся цокот копыт и конское ржание — Полли дернула головой и кокетливо отозвалась. Роджер со своей обычной кисло-недовольной миной проехал по мосту и скрылся в парке.

Не дожидаясь, пока мост поднимут снова, я направила Полли в ворота, остановила ее под аркой и мешком то ли сползла, то ли съехала на землю. Еще не хватало только, чтобы дверь оказалась закрыта. В ответ на мои мысли она распахнулась, едва не ударив меня по лбу. Элис вышла с пустым кувшином и отправилась через двор к хозяйственным постройкам.

Останавливаясь на каждой ступеньке, я с трудом поднялась наверх. В груди хрипело и свистело, как будто там работала паровая машина. Холл, одна комната, другая. Тони сидел в спальне на полу, свесившись над лоханью и имитируя рвоту. Услышав мои шаги, он неуклюже повернулся — словно преодолевая сопротивление несмазанного механизма.

— Света! Боже мой! — устало, но с облегчением сказал он. — Я уже не знал, что думать. Что с тобой?

— Я больше не могу! — простонала я и опустилась на пол.

Мартин, почуяв свободу, тут же пополз к двери. Он с трудом шевелил руками и ногами, как полураздавленный краб, из последних сил пытающийся добраться до воды.

— Закрой дверь! — сказала я. — Запри. Не выпускай его.