26. С точки зрения Тони

Проводив Свету в Стэмфорд, Тони внезапно почувствовал чудовищное, можно сказать, космическое одиночество. Испытал он его в Отражении не впервые, но теперь это было именно его одиночество — Тони Каттнера, а не Бернхарда Церингена или Мартина Кнауфа. Когда он только попал в прошлое, вместе с ним был Мартин. То есть Бернхард. В тот день, когда Бернхард… нет, уже Мартин… В общем, когда он ушел, Тони встретил Маргарет — Свету. И хотя он даже словечка не мог сказать ей от себя, все равно знал: она здесь, рядом. И вот теперь остался совсем один.

Если попытаться найти одно-единственное слово, которым Тони мог бы охарактеризовать свое отношение к происходящему, это было бы, несомненно, «раздражение». Его раздражало и бесило все, без исключения. И больше всего — тело, в котором угораздило очутиться. Тело Маргарет.

Призрак Бернхарда перенес Тони в момент своего первого детского воспоминания, было ему тогда года четыре. Это было солнечное, необыкновенно яркое утро ранней осени. В зульцбургском замке окна его комнаты выходили в маленький садик, где цвели мелкие вьющиеся розы. Бернхард смотрел, как по саду медленно, придерживая рукой тяжелый живот, прогуливается мачеха Урсула. Чуть поодаль следовала няня с маленькой Гретхен на руках.

Первым осознанным чувством Бернхарда было именно острое — до слез! — одиночество. Его мать Елизавета Бранденбург-Ансбахская умерла через несколько месяцев после родов. Говорили, что отец был безутешен — но недолго. Возможно, его скоропалительная женитьба на Урсуле фон Розенфельд в какой-то мере была продиктована желанием дать детям хотя бы толику материнской заботы, однако он просчитался. Семеро детей-погодков Эрнста были для нее пустым местом. Нет, она не обижала их — просто не замечала.

У Бернхарда была няня Мария, добрая и ласковая, которую позже сменил наставник барон Гейден, — и ни одного друга. Старший брат Альбрехт не обращал на него внимания, сестры держались своей стайкой. Бернхард надеялся, что мачеха родит сына, который подрастет и станет ему товарищем, но после Маргариты появилась Саломея, и лишь восемь лет спустя — Карл. Избалованный, противный Карл, плакса и ябеда.

Наверно, лет до десяти жизнь Бернхарда предстала перед Тони чередою разрозненных обрывков и лишь после этого стала обычной плавной последовательностью событий. Тони вспоминал рассказ Светы — то же самое было у нее с Маргарет. Ему было бы, наверно, интересно расти и взрослеть вместе с Бернхардом, прожить его жизнь, — если бы не постоянные мысли о том, что он теряет время. Что они со Светой в настоящем — обуза для Питера и Люси. Что их дочь растет без родителей. Это было невыносимо, но пришлось смириться.

Раздражение появилось еще тогда, когда Бернхард был маленьким мальчиком, и возросло многократно, когда тот превратился в юношу. Тони было неудобно и неуютно в теле ребенка, но настоящее неудобство началось в теле взрослого мужчины. И дело было не в каких-то моральных принципах Бернхарда или его физической нечистоплотности, так бесившей Свету. В конце концов, Тони сам не был аскетом и не считал разбросанные по углам грязные носки страшным преступлением. Поступки Бернхарда, все эти его бесконечные попойки, драки и шлюхи не особенно выводили Тони из себя. Хотя о большей части его приключений он никогда не рассказал бы Свете. И даже необходимость быть одновременно зрителем и действующим лицом не казалась чем-то ужасным. Гораздо хуже было то, что Бернхард делал все не так. Не так, как сам Тони.

Смотреть на себя в зеркало и видеть чужое лицо, чужое тело — одного этого уже было достаточно, чтобы сознание выбивало предохранители. Но изо дня в день терпеть чужие жесты, мимику — вот что было адом. То, как Бернхард держал ложку, гребень, перо, как брился и мылся, не говоря уже о более интимных вещах, — все это причиняло Тони настоящие страдания, и привыкнуть к этому было невозможно. Словно какой-то невидимый надзиратель насильно заставлял его все делать по-другому: есть, смеяться, сморкаться, подтираться — и так далее, до бесконечности.

И все-таки пока Бернхард-Мартин был с ним, все его поступки, по крайней мере, были понятны, и Тони испытывал к своему компаньону определенную симпатию или хотя бы сочувствие. Но стоило Мартину уйти… Только тогда Тони понял, что имела в виду Света, когда говорила, что в последние месяцы ей приходилось быть Маргарет, но без Маргарет. Вот так и он стал Мартином, но без Мартина. И хотя Тони приблизительно представлял по рассказам Светы, что должно произойти, это не слишком помогало. Мертвая оболочка, без единой мысли и чувства, за исключением простейших физических ощущений, действующая по заданному алгоритму…

Однако того ужаса, который произошел потом, он даже вообразить не мог. Положа руку на сердце, Тони вообще ничего не мог вообразить, когда Маргарет предложила ему отправиться в Отражение за Светой. И Свету, когда она рассказывала о своей жизни в прошлом, он пытался понять, но не мог. Кто вообще в здравом уме может понять и представить себе такое?

Конечно, Тони старался как-то себя настроить на то, что некоторое время им со Светой придется делить на двоих тело Мартина. Их сознаниям. Но это было все равно что читать фэнтези. На деле все оказалось намного хуже. Да куда там хуже — просто чудовищно. Когда до Тони дошло, что он оказался в теле Маргарет, а Света в теле Мартина, с ним чуть не случилась самая настоящая бабская истерика. Сдержать ее помогло лишь то обстоятельство, что он и говорить-то от себя мог с большим трудом, не то что орать и рыдать.

Донельзя истоптанная романистами и сценаристами тема обмена телами повернулась к Тони самой неприятной стороной. В фильмах и книгах ставший женщиной мужчина подозрительно быстро осваивался со своей новой ипостасью. Разве что в первый момент пугался и огорчался, не обнаружив в штанах верного дружка. И на каблуках не сразу мог ходить походкой от бедра. В действительности все было совсем иначе.

По идее, мужчину в женском теле больше всего должна была напрягать физическая слабость женщины, ощущение уязвимости из-за невозможности дать отпор сильному сопернику, поднять и бросить что-то тяжелое. Но Тони прекрасно понимал, что чужое мужское тело в его ситуации было бы таким же слабым и плохо управляемым. Поэтому главным кошмаром для него стала именно физиология. Различия ниже пояса — само собой, но не только.

Теперь Тони было смешно вспоминать, как его раздражала, к примеру, привычка Мартина брить сначала шею, а не щеки. Или держать за едой ложку на безымянном пальце вместо среднего. Какой ерундой все это было по сравнению с привычкой Маргарет каждое утро инспектировать в зеркале свое тело, озабоченно изучая гипотетические складки на животе и грудь, которая, наверно, могла за ночь превратиться в уши спаниеля. Или с ее отвратительной манерой рассматривать прыщики на лице, натянув изнутри щеку языком. Или как она украдкой запускала руку под юбку и с недоумением изучала пальцы: еще не началось?! И потом так же украдкой вытирала их обо что придется.

А сами месячные! Боже, когда Тони впервые увидел кровь на рубашке, он подумал, что его вырвет. То есть вырвало бы, если бы… Это было просто отвратительно. И когда Света предложила ему родить, он был близок к тому, чтобы отвесить ей хорошую затрещину. Было ли хоть какое-то преимущество пребывания в женском теле? Если хорошенько подумать, одно все-таки было. Отсутствие особо важных органов снаружи позволяло не заботиться об их сохранности. Впрочем, этот маленький бонус сводился на нет грудью, которая так и норовила вывалиться из платья.

Все объяснялось просто.

Месячные, роды, выдавливание прыщей, изучение целлюлита — все это было нормально и естественно. Для Светы и других женщин — да. Но не для него. В Тони не было ни капли гомофобии, он совершенно искренне полагал, что каждый волен любить кого угодно и как угодно, разумеется, в рамках уголовного кодекса, но для себя знал точно: он любит только женщин и при этом хочет быть только мужчиной.

Что скрывать, Тони был большим поклонником красивых женских тел и признавал Маргарет очень привлекательной — конечно, если не вспоминать, во что она превратилась в склепе. И в те несколько недель, когда он был еще Мартином, определенные отношения с ней не вызывали у него отвращения. Особенно учитывая, что в ее теле жила его любимая жена. Но сейчас Тони не желал иметь с леди Маргарет Даннер ничего общего. За исключением того, что она приходилась ему многажды прабабушкой.

Каждое утро, глядя в зеркало на обнаженную женщину с великолепной фигурой, он не чувствовал ничего, кроме скуки и раздражения. Зато когда думал о Свете, вспоминал, что происходило между ними за закрытыми дверями спальни, чужое тело не реагировало так, как он привык, — и это тоже раздражало. Впрочем, сама Света в теле Мартина — вот что было не меньшим кошмаром. Его жена, по которой он так скучал несколько месяцев, которую так безумно хотел, вдруг оказалась мужчиной! Это была уже не ирония судьбы, а самая подлая насмешка.

Да, эти последние недели были самой настоящей шизофренической войной разума и желаний, которые парадоксальным образом действовали в союзе с желаниями чужого тела. Пожалуй, никогда еще физиология не поднималась для Тони на такую высоту важности, даже в подростковом возрасте, когда секс на полном серьезе казался единственной движущей силой мироздания. Он пытался успокоить Свету, которую эта тема волновала ничуть не меньше, но на самом деле обращался в первую очередь к самому себе.

Одиночество, которое Тони испытал, когда Света уехала из Скайхилла, было таким же острым, как и одиночество маленького мальчика, смотревшего в окно на свою молодую красивую мачеху. Мальчика, который не нужен никому, кроме няни. В реальной жизни Тони никогда не чувствовал ничего подобного. В отличие от Питера, он вырос в семье, где все, хоть и были очень заняты, по-настоящему любили друг друга. Скорее, наоборот, он считал одиночество благом. В разумных пределах, конечно.

Возвращаясь из Стэмфорда в Скайхилл, Тони снова подумал о том, что время в Отражении совершенно безумно. Двадцать лет, прожитых в теле Бернхарда-Мартина, пролетели невероятно быстро. Недели в теле Маргарет показались годами. Два месяца без Светы представлялись вечностью.

Мнимая беременность Маргарет стала настоящей вишенкой на торте. То и дело зависая над лоханью без малейших признаков тошноты и поглощая пинтами омерзительное кислое питье, воняющее цианистым калием, Тони думал о том, насколько происходящее похоже на убогий школьный драмкружок. Бесконечная нудная пьеса о Тюдоровских временах. Света говорила о чем-то похожем.

Да, многое им виделось одинаково, и все же было большое различие в том, как они воспринимали жизнь своих предков. Пол, возраст, национальность, среда, культурные и социальные различия… Пожалуй, общим в их взгляде было одно: они со Светой смотрели на эту жизнь с дистанции в пять веков. Но даже если бы они попытались сравнить свои впечатления, вряд ли бы у них получилась стереоскопическая картина. Слишком многое в их восприятии было интуитивным, на уровне не слов, а ощущений.

День за днем, час за часом Тони думал о Свете. О том, где она, что делает. То есть, конечно, что делает Мартин — но каково при этом приходится Свете. Иногда ему казалось, что он видит или слышит нечто смутное, неясное, похожее на помехи в эфире. Невнятный шум, разговоры, стук тяжелых кружек — слово дело происходит в пабе. Женщина в ярком, низко вырезанном платье. Голос Мартина, который спрашивает кого-то о мечтах.

Мечты… Вот еще одна вещь, в которой они со Светой никак не сходились. Она говорила, что любит мечтать о том, что никогда не произойдет. О том, что просто не может произойти, — о волшебном. Зачем, не мог понять Тони. Какой смысл мечтать о несбыточном? Мечтать стоит о возможном. Думать о том, как превратить мечты в реальность. Я мечтал о тебе — и я с тобой. Ты не понимаешь, сердилась Света, это не мечты, это планы. Я не планировал быть с тобой, не соглашался Тони, я просто этого хотел. Кажется, они тогда даже немного поссорились. Впрочем, подобные расхождения во взглядах им нисколько не мешали. Но сейчас в этом слове — «мечта» — Тони почудилось что-то тревожное.

Впрочем, гораздо сильнее его тревожило кольцо. Помимо того, что оно являлось источником всех неприятностей. Как будто появилось что-то еще, о чем они не знали. Однажды утром Тони проснулся и почувствовал, что кольцо буквально впилось в палец. Он подумал, что из-за беременности у Маргарет могли быть отеки. Но ведь сейчас, в Отражении, она не была беременна, значит, и отеков не могло быть, как не было и тошноты.

Это было ощущение, похожее на летящую паутинку в солнечный осенний день. Ее не увидишь, только почувствуешь легкое, невесомое прикосновение к щеке. Что-то произошло — там, в настоящем. Нет, что-то должно было произойти. Или могло произойти… Тони вспомнил о том, как Света почувствовала: что-то случилось с Мэгги, а потом беда миновала. Он был уверен: эта смутная тревога связана именно с кольцом. Но как? Что могло случиться? Ведь в настоящем его больше не было?

С большим трудом Тони удалось снять кольцо — оно словно вросло в палец. Не помогало ни мыло, ни масло, только старый способ с намотанной ниткой после нескольких попыток все-таки сработал. И что же? Наутро кольцо, которое он положил на подоконник, загадочным образом снова оказалось на пальце. Отражение среагировало оперативно.

Чем меньше времени оставалось до двадцать восьмого октября, тем медленнее оно шло. Дни тянулись, тянулись… Тони был рад, когда Маргарет, собрав себя веничком на совочек, звала Элис затянуть корсет и выходила на прогулку или к ужину. Ну хоть какое-то разнообразие. Вышивка, которая сначала так увлекла его, быстро осточертела. Ну а книги Маргарет читала исключительно нудные. Чего стоила одна «Summa theologiae»[53], от которой у Тони просто челюсти сводило.

С Элис она разговаривала в основном о своей беременности и о том, что делать дальше. Сначала Элис пыталась давать своей хозяйке какие-то тупые медицинские советы и даже предложила достать у местной колдуньи (у Бесси?) корень мандрагоры. Тут у Тони возникло сразу несколько вопросов, которые, конечно, остались риторическими. Во-первых, откуда у колдуньи мандрагора, в Англии не растущая, во-вторых, чем Маргарет могло помочь средство от бесплодия[54], а в-третьих, ничего, что мандрагора ядовитая?

К счастью, Маргарет, сначала согласившись, почти сразу же передумала. То ли отравиться испугалась, то ли погубить свою бессмертную душу. В одном госпожа и служанка были солидарны: признаваться отцу пока не стоит. Может, надеялись, что Мартин вернется за ней. А может, на то, что случится выкидыш. Для всех Маргарет изображала нервическое волнение перед свадьбой, подготовка к которой, кстати, шла довольно вяло.

Накануне назначенного дня Тони буквально места себе не находил. То есть не находил бы, если бы для этого не требовалось так много физических усилий. Если бы каждое движение не напоминало балет на болоте, он бы наверняка бегал по потолку. Маргарет, как назло, безвылазно сидела в своей комнате и уныло таращилась в окно.

И все-таки Тони заставил ее выйти, мысленно подгоняя со злорадством («Давай, давай, ты, дохлая курица!»). Дотащив сопротивляющееся тело до конюшен, он проверил, в каком состоянии повозка, насколько легко будет ее выкатить и запрячь лошадей. По идее, проблем не должно было быть, вот только на Хьюго в последнее время напала какая-то паранойя. Он отдал распоряжение не только запирать на ночь ворота, но и поднимать мост через ров, словно постоянно ожидал нападения. Механизм Тони изучил, ничего сложного в том, чтобы открыть ворота и опустить мост, не было, но это лишняя трата сил, которых и так было не слишком много.

В условленное время Света не появилась. Тони ждал ее весь день, благо Маргарет все так же торчала у окна, разглядывая подъездную аллею. «Что-то случилось! Что-то случилось!» — эта мысль не давала ему покоя, как взбесившийся дятел. Напрасно он убеждал себя, что с Мартином ничего страшного случиться не могло — иначе как бы он стал маркграфом. Просто что-то его задержало.

Но если вдруг действительно что-то произошло во время не предусмотренных программой действий? Тони вспомнил, как однажды вытащил Маргарет в парк — просто подышать воздухом, когда она слишком уж засиделась в своей келье. Возвращаясь обратно, он споткнулся на мосту, наступил на подол и чуть не свалился в ров. Такого по сценарию точно не предполагалось. А ведь он и утонуть мог в этой вонючей канаве.

Нет, говорил он себе, просто Света не успела. А значит, ей придется еще год, до следующего Хеллоуина, жить жизнью Мартина. А ему самому — жизнью Маргарет. Как, интересно, Отражение справится с тем, что она никого не родит? Это же все-таки не пропавший с вертела цыпленок. Кого окрестят в церкви в качестве сына Роберта Стоуна? Пустое место? Или Отражение материализует ребенка из ниоткуда? Впрочем, мысли о младенце Мэтью не слишком его занимали и не могли отвлечь от главного: что произошло со Светой.

После бесконечного дня наступила ночь, которая тоже прошла в томительном ожидании: Тони все еще надеялся, что Света просто задержалась и вот-вот появится. Он прислушивался к каждому шороху, хотя и знал, что это бессмысленно: мост был поднят и ворота заперты.

«Света, Света… — подумал Тони. — С тех пор, как мы познакомились, я только и делаю, что жду тебя».

Он вспомнил изображение забавного существа, которую показывала ему жена. Скульптура с головой морского слона и сложенными на складчатом животе ручками почему-то стала необыкновенно популярна в русскоязычном интернете. Это Ждун[55], говорила Света и переводила: Waity. Правда, милый? И чего он ждет, спрашивал Тони. Ничего, пожимала плечами Света, просто сидит и ждет. Вот и он так же — сидит и просто ждет, сложа руки. Потому что ничего больше сделать не может.

Даже если бы Тони мог спать за компанию с Маргарет, он все равно не смог бы уснуть. Возможно, это была всего лишь иллюзия, но ему казалось, что у его «я» есть свое собственное физическое ощущение: тело жало, давило, оно было тесно ему, как плохо сшитый ботинок. Хотелось скинуть его, вырваться на свободу. Он никогда не страдал клаустрофобией, но сейчас чувствовал себя запертым в тесной клетке, стены которой медленно сжимаются.

Приступ паники кое-как удалось подавить («Возьми себя в руки, ты, истеричка!»), но будь у него свое тело — его трясло бы и колотило.

Наконец наступило утро, которого Тони ждал как избавления, не в силах больше выносить темноту и неподвижность. Еще не рассвело, когда в комнату тихо вошла Элис с неизменным кувшином («Черт возьми, откуда у них столько сушеной вишни?!»). Она придвинула к постели табурет и поставила на него кувшин и стакан, чтобы Маргарет могла выпить снадобье, сразу как проснется, не вставая.

Очередной сеанс над лоханью прервался скрипом двери. Маргарет его, разумеется, не услышала, но Тони заставил ее обернуться.

Мартин выглядел просто чудовищно: исхудавшее пылающее лицо, обросшее неопрятной щетиной, красные глаза, спутанные сальные волосы, грязная одежда, надетая кое-как, в полном беспорядке. Он ввалился в комнату и без сил упал на пол, хриплым шепотом попросив закрыть дверь. Даже потеряв сознание, Мартин пытался ползти к выходу. Как ни пытался Тони привести его в чувство, ничего не получалось.