Глава 52. Осколки правды

Её слова повисают между нами, словно лезвие, готовое упасть. «Ты мстишь самому себе». Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Хочется закричать, опровергнуть, швырнуть в неё что‑то резкое — но слова застревают в горле.

Ника делает шаг назад, будто боится приблизиться к тому, что только что увидела. В её глазах — не жалость, не страх даже! А холодное, безжалостное понимание. И это, сука, ранит сильнее любых обвинений. Бьёт точно в цель, сшибая с ног.

Какого хера?!

Почему какая-то мелкая девка всё понимает и всё знает?! Да они нихрена не знает! Сука!

Борюсь с гневом внутри себя. Потому что если показать его ей, то она убедится в собственной правоте. А это не так. Не должно быть так, сука!

Всё под контролем! Под моим контролем!

— Ты думаешь, я не знаю, что делаю? — наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Думаешь, это импульсивная истерика обиженного мальчишки?

Она молчит, лишь слегка наклоняет голову, словно давая мне шанс объясниться. Но мне нечего сказать. Вернее, есть — но эти слова никогда не пересекут барьер моих зубов.

И взгляд сам интуитивно скользит по её лицу и упирается в мочку уха. Эти серьги. Почему они не дают мне покоя? У неё же были другие! Я помню, блять! Что бы она мне ни пыталась наврать! Какого хрена она сменила серьги?! Зачем?! Сейчас не та ситуация!

И вообще… она изменилась! Она не говорит, что произошло. Но я догадываюсь.

Кое-кто затеял двойную игру? Так, Ника?

Щурюсь, впиваясь в неё тяжёлым взглядом.

— Я знаю, чего хочу, — цежу я.

Она молчит сначала, а потом словно усмехается. Но эта усмешка… она какая-то не та!

— Хочешь, чтобы я поверила, что ты контролируешь ситуацию? Посмотри вокруг. Мы заперты. Нас слушают, — и словно осекается. Ещё и по сторонам осматривается.

А потом будто спохватывается и опускает взгляд в пол. Облизывает губы.

Что такое, Ника?

Усмехаюсь в мыслях своей догадке.

— Нас используют, — продолжает она, поднимая на меня взгляд. — А ты… ты просто играешь в героя, потому что иначе придётся признать, что ты тоже жертва.

Сука! Её голос — как скальпель, вскрывающий нарывы. Я чувствую, как внутри что‑то дрожит, но тут же хватаюсь за привычную броню цинизма.

— Жертва? — переспрашиваю я, растягивая слова. — Нет. Я выбрал это. Сам.

— Выбрал? — чуть ли не кричит она. — Ты выбрал боль. Ты выбрал одиночество. Ты выбрал… меня. Но не потому, что я тебе нужна. А потому, что так удобнее. Потому что я — ещё один способ наказать отца. Ещё один инструмент.

Её голос дрожит, но не от слабости — от накопившейся обиды. Я вдруг понимаю, что сейчас передо мной другая Ника — живая, раненая, злая — и требует признания своей правоты. Чтобы что? Спасти нас? Меня?! Нахрен мне не сдалось её спасение!

— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю я, глядя на неё исподлобья.

Она смотрит на меня долго, пристально. Потом медленно произносит:

— Правды. Хотя бы раз скажи правду. Про отца, про месть, про свои «правила». Просто… кто ты на самом деле?

Тишина давит на уши. Её вопрос — как удар под дых. «Кто ты на самом деле?»

Я открываю рот, но слова не идут. В голове — хаос. Правду? Какую правду она хочет услышать? Что я сам не знаю, зачем всё это начал? Что каждый шаг — это попытка доказать самому себе, что я сильнее, чем был тогда, в детстве, когда…

Нет. Нельзя.

Нельзя показывать слабость.

— Я… — начинаю я, но голос звучит хрипло, незнакомо.

Она ждёт. Не торопит, не давит — просто смотрит. И в этом взгляде нет ни насмешки, ни презрения. Только ожидание. Как будто она действительно верит, что я смогу сказать что‑то важное.

Глупо.

Я резко отворачиваюсь, делаю шаг к окну. Стекло холодное, мутное. За ним — ничего. Только серая пелена, размытые очертания деревьев. Как и в моей голове.

— Ты хочешь правду? — наконец произношу я, не глядя на неё. — Хорошо. Правда в том, что я ненавижу его. Ненавижу так, что это стало частью меня. Каждый день, каждый вздох — это ненависть. И да, я использую всё, что могу, чтобы сделать ему больно. Даже тебя.

Она не отвечает. Я чувствую её взгляд на своей спине, но не оборачиваюсь.

— Ты думаешь, я не понимаю, что это разрушает меня? Понимаю. Но это мой выбор. Мой способ выжить. Потому что если я перестану ненавидеть, то…

Замолкаю. Потому что дальше — пустота. Потому что без ненависти я — никто.

— Потому что без этого ты не знаешь, кто ты? — тихо спрашивает она.

Её голос — мягкий, почти нежный. И это ещё хуже. Потому что нежность — это слабость. А слабость — это смерть.

Резко оборачиваюсь.

— Не надо меня жалеть! — срываюсь я. — Не надо смотреть на меня так, будто я какой‑то несчастный ублюдок, которого нужно спасти! Я не хочу быть спасённым!

Она не отступает. Даже не моргает.

— А чего ты хочешь? — спрашивает она. — Чего на самом деле хочешь?

Я замираю.

Чего я хочу?

Не знаю.

Знаю только, что не могу остановиться. Не могу отпустить эту ненависть, потому что тогда останется только пустота. А пустота — это страшнее всего.

— Я хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я, — шепчу я, и голос звучит глухо, почти безжизненно. — Хочу, чтобы он понял, что его деньги, его власть — ничто. Что он не всесилен. Что его сын… его «надежда»…

Сжимаю кулаки, чувствую, как ногти впиваются в кожу.

— Что его сын не простит.

Ника медленно подходит ближе. Её шаги тихие, почти бесшумные. Она останавливается в шаге от меня, смотрит прямо в глаза.

— И что потом? — спрашивает она. — Когда он почувствует это? Что будет дальше?

Я молчу. Потому что ответа нет.

Потому что после этого — ничего.

Она протягивает руку, касается моего запястья. Её пальцы холодные, но прикосновение обжигает.

— Ты не сможешь жить с этой ненавистью вечно, — говорит она тихо. — Она сожрёт тебя изнутри. И тогда… тогда не останется ничего. Ни тебя, ни меня, ни этой игры. Ничего, Артур...

Я хочу отшатнуться, сбросить её руку, но не могу. Потому что в её словах — правда. Та самая, которую я так боюсь признавать.

В комнате становится тихо. Слишком тихо. Только наше дыхание, только стук сердца, который я слышу так отчётливо, будто оно бьётся не в моей груди, а где‑то рядом, на полу.

Тишина.

Я хочу что‑то сказать, но дверь внезапно щёлкает. Мы оба оборачиваемся. Ручка медленно поворачивается.

В проёме появляется фигура — высокий мужчина в тёмном костюме. Его лицо скрыто тенью, но я узнаю его по походке.

— Пора, — произносит он, и его голос звучит как приговор.

Ника отступает на шаг, её глаза широко раскрыты. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Это не часть моего плана. Это что‑то новое. Сука, Влад! Что он затеял?!

Мужчина делает шаг вперёд, и свет падает на его лицо.

Он улыбается — холодно. От его улыбки мороз по коже. И я знаю, что ничего хорошего ни его внезапное и неоговоренное появление, ни его зловещая улыбка не несут.

— Ты думал, что всё контролируешь, Артур? Что твоя маленькая месть — это конец истории? Нет. Это только начало.

Его взгляд скользит к Нике. А потом за его спиной появляются двое. Они тенью накрывают комнату. Два амбала, которых я раньше не видел. Влад же всегда один приходил. Что изменилось на этот раз?! Что он задумал?!

Я инстинктивно делаю шаг к Нике, загораживая её собой. Пальцы сжимаются в кулаки — бесполезный жест, но хоть какая‑то иллюзия контроля.

— Что тебе нужно, Влад? — голос звучит ровнее, чем я ожидал. — Это моя игра.

Он смеётся — коротко, без тени веселья. Звук отдаётся в висках, как удары молотка.

— Твоя игра? — переспрашивает он, медленно проводя ладонью по лацкану пиджака. — Ты всерьёз так думаешь, Артур? Один из амбалов делает шаг вперёд. Я замечаю татуировку на его запястье — змея, обвивающая меч. Символ, который я видел раньше. В делах отца.

Чёрт.

Это не просто подручные Влада. Это люди моего отца.