Глава 35

Виктория.

Сильные руки мужчины забираются под ткань блузки, сжимают талию. Его прикосновения обжигают, тело помнит эти ощущения. Кожа покрывается мурашками, мне хочется податься вперед. Но власть и инициатива всегда в руках того, кто сильнее.

Варшавский не дает мне пошевелиться. Он манипулирует и подавляет. Мозг предает меня, напоминая о том, как может быть хорошо, если я перестану сопротивляться. Может, не стоит перечить своим желаниям? Что, если между нами нечто большее, чем просто выгода?

- Так много вопросов, - шепчет Варшавский мне в ухо, - зачем тебе все знать, милая?

Его дыхание учащается, губы оставляют поцелуи на моей шее. Сладко. Жарко. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

- Будь послушной девочкой, - продолжает Варшавский вкрадчиво, - не сопротивляйся тому, что уже неизбежно.

- Неизбежно? – переспрашиваю тихо.

Мое сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно за версту.

- Ты, ведь, чувствуешь меня, - шепчет мужчина, - так же, как я тебя.

И тут меня осеняет. Он, ведь, не шутит. И это не фигура речи. Я вспоминаю, как ощущала приближение мужчины раньше, просто тогда не отдавала себе в этом отчета. Думала, что это совпадение. И только теперь поняла, что то предчувствие, ощущение покалывания на коже, было действием заклинания. Магия, которая привела меня к Варшавскому и свела на нет смущение, гордость, нормы приличия и здравого смысла.

Но те ощущения давно прошли, я больше не чувству, когда мужчина подбирается близко. После ночи, которую мы провели вместе, я не ощущала приближение Варшавского ни разу. А он, выходит, чувствует меня?

- Я ничего не чувствую, - говорю Варшавскому. – Так, как ты, не чувствую.

- Совсем ничего? – не верит он.

- Ну, да. Было раньше. Но теперь прошло.

Варшавский замер. Его руки сползли с моей талии и повисли вдоль тела.

- Прошло?! – судя по тону мужчины, для него эта информация стала шоком.

В свете фонарика мобильного телефона мне толком не разглядеть его лица. А это сильно затрудняет мне задачу. Ведь, разобраться в том, что мужчина чувствует, - вызов не из легких. Он, и раньше, не особенно себя выдавал. Теперь, подавно, боюсь не осилю умение считывать его, как настольную книгу.

Боже, как бы мне хотелось знать, что он сейчас думает!

- Ну, да, - киваю, тихо радуясь тому, что Варшавский прекратил наступление и, даже, сделал шаг назад. Сопротивляться его натиску совсем не так просто, как я хочу, чтобы он думал. – А что? У тебя не так?

Мужчина грязно выругался себе под нос. Он отвернулся от меня, сделал пару шагов вдоль стеллажа, почесал затылок.

- Хочешь сказать, что ты…, - бормочет Варшавский. – А, ну да…, - говорит сам с собой, - как я не подумал…?

- Что не подумал? – вклиниваюсь.

Все же, хотелось бы понимать, что у нас с ним тут происходит. И главное – как мне прекратить все, и вырваться отсюда?

- Не важно, - говорит Варшавский, оторвавшись от своих мыслей. Его тон стал спокойнее, и меня это немного успокаивает. – И что ты пытаешься найти здесь, Виктория?

- Правду, - выпаливаю резко.

Я устала от секретов, устала от роли куклы, которую используют вслепую. Устала быть единственным человеком в этом доме, кто не понимает, какого черта тут происходит!

- Мне кажется, - Варшавский повернулся ко мне лицом, - ты уже знаешь правду. Похоже, Клавдия слишком много болтала…

- Она ничего мне не говорила!

Зачем я решилась на это? Может, не стоит Варшавскому знать?

- Я сама, - говорю, решившись.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Если я и могу что-то изменить, то только с помощью Варшавского. Самой мне вовек не найти нужных заклинаний. Как бы не старалась. Выучить латынь, а, быть может, и не только, я быстро не сумею. А Варшавский может многое… Нужно признать, без его помощи я не справлюсь.

Может, есть способ нам двоим выйти сухими из воды?

- Сама? – удивляется мужчина. – Как это возможно?

- Просто знала, и все.

Брови мужчины сошлись на переносице. Он в напряжении уставился на меня. Будто, не верит, что я решила сознаться в том, что так напористо у меня выпытывал еще днем.

- Ты не могла знать, - говорит он.

Его взгляд вцепился в мое лицо, губы напряженно сжались. Словно, от того, что я сейчас скажу, зависит будущее мира, не меньше.

Странно. Совсем не такой реакции я ожидала от него. Ведь, он сумел меня сломать. Заставил признать то, что я сама не могу выпутаться. А, значит, теперь Варшавский должен радостно потирать руки, уверенный в том, что сможет легко и без ущерба для себя восстановить привычное для себя положение вещей. Но нет, на счастливчика он не выглядит…

- Тебе кто-то сказал? Признайся! - он схватил мои предплечья и нервно меня тряхнул.

Определенно, это совсем не похоже на ликование. Больше на истерику смахивает.

- Ай! – вскрикиваю от того, что его пальцы слишком сильно впились мне в кожу. – Да никто мне не говорил! Я помню. Ясно тебе?!

- Помнишь? – вопреки моему желанию, хватка мужчины стала только крепче. – Что ты помнишь? Как?!

Он еще сильнее сжал мое предплечье.

- Мне больно! – заорала в лицо мужчине. Опомнившись, он тут же разжал хватку. – Я все помню! Что было, все эти жизни, когда мы встречались раньше. Помню! Вот так!

Теперь мы с мужчиной яростно смотрим друг другу в глаза, тяжело дышим. Он – с неверием, я – со злостью.

Использовал меня много раз. Да чего еще он от меня хочет?!

- Когда ты вспомнила? – спрашивает Варшавский хрипло.

Я попыталась вспомнить, когда начались мои сны. Кажется, пару лет назад. Может, больше. Трудно сейчас сказать. Сначала они были редкими, и я не сразу смогла осознать, что вид дома и того, что в нем, в моих сновидениях повторяются, часто дополняя друг друга.

- Не знаю точно, - говорю, на всякий случай делая шаг назад. - Это как-то постепенно приходило, отрывками. И окончательно я все вспомнила после той ночи…

Мужчина шумно сглотнул.

- Хочешь сказать, что ты помнила еще до нашей встречи?! – его брови взмыли вверх.

Не думала, что это так важно. Ведь, каждую мою жизнь все проходило по одному сценарию. Какие еще могут возникнуть вопросы? Но Варшавский реагирует так, будто, от этой информации зависит его жизнь.

Может, зря я призналась? Может, не следовало раскрывать все карты?

Но, если начала, то поздно сворачивать.

- Все, кроме тебя, - говорю, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Варшавского. Теперь на нем не видно удивления. Это, даже, не страх. Скорее, панический ужас. – А потом, после нашей ночи, увидела, что ты со мною сделал…