8. Раскаяние

Стою у плиты, варю себе кофе. На часах семь сорок. Азиз спит, и я не хочу его будить. Думаю, чем займусь в ближайшие несколько часов и понимаю, что делать мне абсолютно нечего. К маме ехать нет смысла. Снова встречусь с каменным выражением лица и наслушаюсь упрёков. В редакцию мне ехать только к двум часам. Подруг у меня больше нет. Не к папе же идти!

В какой-то момент абсолютно неосознанно представляю, что бы я делала сегодня в Эль-Айн. Поболтала бы с Таисией, помогла бы Нафисе и служанкам на кухне или погуляла бы с Аникой в саду. Почему-то так тепло становится на душе, я начинаю скучать по этим ненормальным женщинам.

Кухня наполняется ароматом кофе. Переливаю его в чашечку, беру блюдце и хочу идти к столу, но когда разворачиваюсь, блюдце с чашечкой кофе оказывается в руках Азиза.

— Это мне? Спасибо, любимая, — с улыбкой говорит он, целует и идёт к столу.

Молча варю кофе теперь себе.

— Я вчера перебрал.

— Не ты ли мне всегда говорил, какой это грех?

— Но и ты трезвой не была.

— Я — другое. И вообще, я с тобой не хочу разговаривать. Всё равно ничего не добьюсь. Ты на работу идёшь?

— Сплавить меня хочешь?

Ухмыляюсь.

— Угу, с ничтожным количеством меди, марганца и магния, чтобы твёрдым стал, как сталь.

— Ваш язык очень богат, понял. Но это ты научила меня таким словечкам.

— Азиз, ты даже теперь не понял, о чём я. — Ставлю готовый кофе на стол и сажусь напротив. — Ты слишком мягок, только со мной хочешь казаться непробиваемым, однако ты не такой.

— Прости, я раскаиваюсь в том, что произошло вчера. Самира меня удивила, я не хотел говорить тебе раньше, чем она предоставит мне доказательства.

— Ух ты! Не знала, что арабки обязаны предоставлять доказательства.

— Ты не поняла. — Он делает пару глотков кофе, хвалит меня, затем принимает озабоченный вид. — Однажды Хабиба так обманула Дагмана, сказав, что беременна. Отец праздник устроил, так обрадовался, а она соврала, чтобы позлить других жён Дагмана.

— Идиотка, — бурчу я в кружку.

— Они хитрые, наши женщины. Есть ещё одно. Но я, пожалуй, не буду об этом…

— Что? Начал уже, говори.

— Ты… тебе будет неприятно.

— Приятного в последнее время у меня очень мало. Говори.

— В марте у нас с ней было, ну… один раз… и тот, я был уверен, не мог принести плод… уф, Эрика, я не могу с тобой о таких вещах. Послушай, клянусь, я не пытаюсь сделать наследника с Самирой. Я к ней равнодушен, и хочу детей только от тебя. — Он резко хватает стул, подсаживается ближе ко мне, берёт мои руки в свои, целует. Его тёмные глаза светятся, когда смотрят в мои, голубые. — Я хочу семью только с тобой. Поверь, я всё бы отдал, чтобы расстаться с Самирой, но… ты никогда не сможешь понять, на какие жертвы мне приходится идти ради того, что я уже добился. Наследник спасёт меня. А если бы его родила ты…

— Не понимаю. О чём ты, Азиз?

В этом признании я слышу боль, граничащую со страхом. Что это? Я не узнаю Азиза. Кого он боится? Что происходит в их семье? Я ведь никогда не вникала, а может, стоило бы?

— Азиз?

— В общем, Эрика, я только хочу, чтобы ты научилась быть терпимой. Если я решу проблему, то с Самирой мы попрощаемся.

— Не хочешь сказать, что это за проблема?

— Это только моя проблема, — он нежно гладит пальцем по моей щеке, — ты не должна об этом думать.

Открываю рот, чтобы возразить, но Азиз резко встаёт и моет кружку. Я ошарашено таращусь на это действие. Картина маслом: Азиз у раковины! Позже он предлагает съездить к Кремлю, прогуляться. Весь день мы посвящаем друг другу.

Только вечером я узнаю, что мы возвращаемся домой.