Глава 22.4

Сверр сам вызвался палачом, чтобы снять эту ношу со своего ярла. Отец позволил себе единственную слабость: согласился с ним. Не смог убить сына сам. Едва ли его в том обвинил бы хоть один воин нашего племени. Нет для родителя ничего страшнее, чем пережить своё дитя. Нет ничего страшнее, чем самому забрать у него жизнь.

Сбежать Трюггве не пытался, да и не говорил больше ничего. Но смотрел только на меня. Его взгляд обжигал ядом, но я отвечала на него своим, и Трюггве вздрагивал. Он дрожал, когда его отвели к широкому пню недалеко от лагеря, и заставили встать перед ним на колени. Дрожал, когда его голова коснулась холодного влажного дерева. И даже когда широкий меч Сверра опустился на его шею: дважды, потому что хускарл не привык рубить головы безоружным.

А голова Трюггве уже не выражала ничего, кроме испуга и удивления, застывших на лице навсегда.

— Соберите кострище. И снимите Рольфа с проклятого дерева. Вместе они зло творили — вместе и сгорят, — приказал отец, и, тяжело ступая по снегу, вернулся к шатрам.

— Нет времени скорбеть, мы скоро выходим навстречу к Ильмеру, — заметила я. — Постарайтесь управиться побыстрее.

Костёр сложили быстро — сухостой, промасленная ветошь, береста, всё горело споро, не чета сырым дровам. Рольфа сняли с сосны, стараясь не повредить ни себе, ни телу. Мороз прихватил его крепко, сковал суставы, и когда несли, он так и лежал корягой — руки раскинуты, пальцы скрючены, лицо синее, с выпученными глазами и почерневшим языком. Петля въелась в шею глубоко, но её не трогали. Пусть горит вместе с ним, символ предательства.

Трюггве положили рядом. Голову уложили на груди, там же сложили его руки, точно он был воином и верным сыном. Но меча с ним не оставили, как раз потому, что не был.

Отец не вышел смотреть. Я этому даже радовалась. Не хватало, чтобы он в костёр бросился за сыновьями, не в силах пережить того, кем они стали. Сверр командовал сам. Когда всё было готово, он поднял руку, и двое воинов поднесли факелы.

— Пусть Холле примет вас так, как вы того заслуживаете, — глухо сказал Сверр. — Пусто вам будет в её чертогах. Ни мёда, ни славы, ни памяти.

Факелы упали в хворост. Берёста занялась сразу, затрещав. Огонь побежал по веткам, облизывая ветошь. Пламя занялось быстро. Сперва дым пошёл чёрный, густой, с копотью — то сало горело, что натекло с повешенного. Пахло так, что у меня горло свело, но никто не отошёл. Все смотрели, все до единого.