Часть 13

Потеря.

Чудовищное чувство потери охватило Нино, когда Герман вышел из их маленькой квартирки, унося вместе с собой Алину. И в этот момент стало окончательно ясно — то, чего она так боялась, уже произошло. Неотвратимо, неминуемо и, наверное, закономерно.

Она сбилась со счета, сколько раз за эту ночь инстинктивно вскакивала на ноги, чтобы пойти к Алине и проверить, как она, забывая о том, что девочки с ней больше нет. Ильинский этого не знал, но бесконечный страх заставлял Нино вставать по ночам к его дочери куда чаще, чем то действительно требовалось. Но ей просто нужно было убедиться, что с Алиной все в порядке, что она мирно спит, что она, в конце концов, просто дышит…

Да, все это действительно была самая настоящая пытка, но когда Нино вернулась домой накануне, очень скоро поняла, что куда мучительнее — не знать, что сейчас с Алиной и не видеть ее. Потому что все равно продолжала думать об этом ребёнке и искать Алину глазами там, где ее не было и быть не могло. От чрезмерной опеки, которую проявляла к ней, когда Германа рядом не было, можно было сойти с ума, но без Алины она, похоже, рисковала рехнуться куда раньше.

Возможно, не будь девочка такой маленькой и не имей проблем с ростом, она смогла бы относиться к ней куда спокойнее и отстраненнее, без излишней тревоги и проекции на чужого ребенка своих застарелых страхов. Возможно… вот только сейчас, когда Герман с Алиной ушли из ее дома, осознала, что дело не только в этом. Дело в том, что этот ребенок в ней нуждался, а она сама нуждалась в том, чтобы дать себе шанс начать все сначала. Чтобы понять, что все может быть иначе, чем случилось с ее братом. Чтобы не видеть в каждом младенце не дававший ей покоя кошмар. Чтобы, быть может, искупить наконец то, в чем была не виновата, но до сих пор себя винила.

Зайдя обратно в маленькую комнатку, где переодевала Алину, Нино тяжело опустилась на кровать и заново прокрутила в голове состоявшийся здесь разговор.

Она думала, что больше не вернётся в этот дом. И не только потому, что Ильинский ее выгнал, но и потому, что сама этого не желала. Однако оказалось, что одной-единственной фразы Германа о том, что он хочет, чтобы они трое попробовали начать все сначала, было достаточно, чтобы в один миг сломить все ее внутреннее сопротивление. Она и сама не подозревала, насколько ей важно было услышать, что она им действительно нужна, а не просто навязана.

И хотя это могло повлечь за собой для нее только новые проблемы и страдания, Нино поняла, что готова рискнуть своим иллюзорным душевным покоем ради этой малютки и ее, похоже, совершенно одинокого отца. Хотя, быть может, она ошибалась и только придумала себе все это, но чувство, что в ней нуждаются, подняло изнутри неожиданный приток новых сил. И готовность сделать все, чтобы быть необходимой и впредь.

Старая кровать скрипнула и прогнулась, когда рядом присела незаметно вошедшая в комнату мама. Нино подняла на нее глаза, понимая, что у той наверняка имеются к ней вопросы и не зная, стоит ли на этот раз врать ради ее спокойствия.

— Почему твой работодатель искал тебя здесь? — спросила мама и Нино ощутила, что больше не хочет ничего скрывать. И что очень нуждается в том, чтобы довериться самому близкому человеку. Единственному близкому человеку.

— Он уволил меня вчера, — призналась она. — А сейчас хочет, чтобы я вернулась.

Накануне, когда Ян — брат Светы и по совместительству личный водитель Ильинского, оказавшийся за рулём той самой машины, догнал и отвез ее домой, она сказала маме, что ее просто отпустили побыть с ней на один день. Зачем солгала — не знала и сама, ведь все равно пришлось бы вскоре сказать, что работы у нее больше нет. А значит, и денег тоже.

— Понятно, — просто ответила мама. — А что же ты?

А что же она? Она, кажется, готова была поехать обратно прямо сейчас. И лгать себе, что это увольнение — к лучшему, больше не было ни смысла, ни сил.

— А я… наверное соглашусь. Нам ведь нужны деньги.

— А им нужна ты.

Нино надеялась, что это так. Надеялась с неожиданной силой, напрочь отключившей в ней чувство самосохранения.

— Девочка болеет… — начала мама и Нино сглотнула, понимая все, чего та не договорила.

Повисла пауза, после которой мама, положив ей на плечи руки, добавила:

— Но она не Виталик.

Имя брата больно прошлось по нервам, заставляя внезапно согнуться пополам так, словно что-то тяжёлое ударило в грудь. Мама, потерявшая сына, перенесла его смерть не менее тяжело, но с каким-то философским смирением, а вот сама Нино до сих пор не могла с этим свыкнуться.

Она вспомнила, как выбежала тогда из больницы, буквально обезумев от горя. Брат, появившийся на свет с родовой травмой, давшей знать о себе не сразу, умирал, а на необходимые дорогостоящие медикаменты попросту не было денег. Не хватало. Сколько бы дополнительных смен она на себя ни брала, буквально падая от недосыпа и усталости, заработать столько просто не могла.

Дождь хлестал по лицу, когда она металась по улице и вглядывалась в проплывавшие мимо лица, ища помощи у посторонних людей. Плакала, унижалась, умоляла, но все отшатывались от нее, точно от сумасшедшей, а она именно такой и была — терявшей разум от невозможности ничего сделать и людского равнодушия.

— Нино, нужно двигаться дальше, — снова заговорила мама, вынуждая ее вздрогнуть и очнуться от страшных воспоминаний. — Ведь однажды у тебя будут свои дети…

Она была в этом совершенно не уверена. Точнее даже наоборот — была уверена, что никогда не отважится сама стать матерью. До встречи с Алиной.

Мама была права — можно было замкнуться в собственных страхах и добровольно обречь себя на заключение и переживание своих кошмаров по бесконечному кругу, а можно было попытаться вырваться из этого и, преодолев внутренний барьер, обрести шанс на то, чтобы начать все заново. И если ради себя самой она, похоже, была на это совершенно не способна, то ради Алины, оставшейся без матери — готова была на многое.

И это случилось ещё тогда, когда Алина впервые взглянула на нее, широко распахнув глаза и вынудив тем самым распахнуть ей в ответ сердце. Хотела Нино того или нет.

Резко вскочив на ноги, точно могла не успеть сказать Герману, что готова вернуться, Нино схватила мобильный и, набрав номер Ильинского, взявшего трубку после трёх гудков, показавшихся вечностью, торопливо выдохнула:

— Герман… Александрович… я согласна.