Часть 34

Выстрелы. Они слышались отовсюду, накатывали на нее безумным грохотом, а она, прикованная, сходила с ума от невозможности что-то сделать, от непонимания, что происходит с Алиной и от собственного бессилия — в первую очередь. Трясла, как безумная, батарею, в бессмысленной попытке ее вырвать, и добилась только того, что рухнула обратно на пол без сил, жадно хватая пересохшими губами воздух, способная только на злые, молчаливые слезы, непроизвольно катившиеся из глаз…

Ещё один выстрел и следом — чудовищный детский плач, и это было уже больше, чем она способна была вынести. Срывая голос, Нино закричала… и проснулась от собственного крика, резко подскочив на постели.

— Тихо, тихо, — кто-то коснулся ее плеча успокаивающим жестом и она, задыхаясь, сделала прерывистый вдох в попытке понять, где находится и что с ней случилось с того момента, как ненавистный псих забрал у нее Алину.

Непонимающим, растерянным взглядом она осмотрела помещение, которое по всем признакам являлось больничной палатой. Как она сюда попала? Значит, ее нашли? А Алина? Где была Алина?

Прикрыв глаза, она попыталась вспомнить.

Выстрелы ей, определенно, не приснились. Она помнила, как с нечеловеческой силой пыталась вырваться из плена цепей, почти не чувствуя боли, не чувствуя вообще ничего, кроме чудовищной паники, которая поднялась в ней при мысли, что с Алиной могло что-то случиться. Она дёргала батарею, пытаясь сдвинуть безучастный металл с места, пока не кончились силы. А потом, когда ей показалось, что она больше не способна даже дышать, пришел Герман. Он спас ее. Он сказал, что с Алиной все хорошо. Ведь это не было лишь игрой ее воображения? Господи, только бы это не было ее собственным бредом, который она себе придумала. Только бы Алина и Герман были в порядке. Господи, пожалуйста…

Она повернула голову в ту сторону, откуда исходило тепло руки, которая поглаживала ее по спине, и обнаружила рядом с собой медсестру. Нино посмотрела на нее умоляюще и открыла рот, чтобы попытаться вытолкнуть наружу непослушным языком главный вопрос, но женщина, по всей видимости, истрактовала ее взгляд по-своему.

— Все хорошо, — улыбнулась она Нино ободряюще, — и вам, и ребеночку, ничего не угрожает.

Ребёночку? Она имела в виду Алину?

— Алина? — выдохнула Нино с надеждой.

— Вы уже выбрали имя? — поинтересовалась медсестра все с той же улыбкой, показавшейся вдруг отчего-то фальшивой насквозь.

Что значит «выбрали имя»? О чем говорила эта женщина?

— Не понимаю… — призналась Нино растерянно и снова посмотрела на женщину с мольбой:

— Где Алина?

— Ах, вы про эту девочку, которую похитили вместе с вами! — спохватилась медсестра. — Все хорошо. Ее осмотрели, никаких травм нет.

Нино ощутила, как от облегчения ее начала бить дрожь и в глазах против воли встали слезы. Значит, это была правда. Герман пришел за ними.

— Ну что такое! — обеспокоилась медсестра и, вскочив на ноги, стала суетиться рядом. — Все позади, не надо плакать. В вашем положении вредно нервничать, вы и так натерпелись…

И тут до Нино дошел весь смысл этих слов. От накатившего ледяной волной ужаса ее начало трясти сильнее — так, что зубы стучали друг о друга, когда она, с трудом шевеля губами, переспросила:

— В моем положении?

— Ох, а вы не знали? — медсестра смотрела на нее растерянно несколько секунд, а потом снова расплылась в улыбке, от которой Нино начало ощутимо подташнивать:

— У вас будет ребенок.

Нет. Господи, нет.

У нее не могло быть ребенка. Она не должна становиться матерью. Не была к этому готова и никогда готова не будет. Она зареклась иметь детей в тот день, когда умер Виталик. Она не могла больше рисковать. Не могла больше терять.

Ей казалось, что Алина многое в ней изменила, но эта иллюзия стремительно распалась в тот момент, когда она позволила этому психу похитить вверенную ей малышку. Все случилось из-за нее. Она снова не уберегла того, кто так нуждался в ее защите. Она не имела никакого права иметь собственного ребенка.

Господи, как она вообще могла быть так неосторожна, почему не позаботилась о том, чтобы не забеременеть? Вероятно потому, что у нее просто не было нужды пить противозачаточные таблетки или носить с собой презервативы. До Ильинского она долгие годы вообще не вспоминала, что такое быть женщиной. Да и, откровенно говоря, до него и не знала этого по-настоящему вовсе.

Ее первый неловкий опыт стыдно было даже вспоминать, и никакого желания продолжать сексуальные отношения он в ней не вызвал. Скорее, наоборот способен был начисто отбить тягу к чужим прикосновениям, и она спокойно обходилась без секса все это время, пока в ее жизни снова не появился Герман.

Герман… как он отнесётся к этой новости? Их отношения были ещё слишком непрочными и она боялась даже задумываться о том, какую роль в его жизни играет. Но, тем не менее — задумывалась. И делала это даже слишком часто, будучи не в состоянии подавить в себе нелепую надежду быть ему жизненно необходимой. Теперь же, пытаясь мыслить трезво, говорила себе, что, быть может, для Ильинского она была всего лишь временной любовницей, и подобные осложнения в виде беременности и соответствующих обязательств его могли совсем не обрадовать. И хотя Нино была твердо уверена в том, что он не станет уходить от ответственности, сама она совершенно не желала быть в его жизни навязанной обузой.

Ей нужно понять, что между ними происходит, прежде, чем она признается ему в том, о чем ей было так страшно даже думать. О том, с чем сама ещё не знала, что делать.

Раздавшийся стук в дверь нарушил поток ее панических мыслей и сердце, бешено забившись, подскочило куда-то к горлу, когда сам объект ее размышлений вошёл в палату.

Первое, что бросилось ей в глаза — это его болтавшаяся на перевязи рука. И выстрелы, что преследовали ее даже во сне, обрели теперь свое физическое воплощение при виде белого бинта на плече Германа. Дождавшись, когда медсестра, снова одарив ее улыбкой — на этот раз тошнотворно-понимающей — выйдет из палаты, Нино первым делом, не пытаясь скрыть тревогу, спросила:

— Что с тобой?

Ее собственная рука, с багровыми следами от наручников на запястье инстинктивно потянулась к Герману, но он, осторожно ее перехватив, положил ту обратно на одеяло, заставив Нино почувствовать себя так, словно она наткнулась на уже знакомую ей невидимую стену, вновь возникшую между ними.

— Я в порядке, — сообщил он хмуро, глядя куда-то в сторону, отчего внутри у Нино что-то тревожно сжалось. — Это так, ерундовая царапина.

Она вдруг почувствовала себя глупо от того, что вообще задала этот вопрос. Ведь действительно, вот он, Герман Ильинский, стоит перед ней, живой и почти невредимый, вот только вид у него при этом такой замкнутый и мрачный, какого она не видела уже давно.

— Тебе здесь нравится? — спросил он, все же подняв на нее взгляд, под тяжестью которого ей захотелось просто исчезнуть. Только бы не видеть его, такого, казалось, уже родного, теперь настолько чужим и далёким.

— Я имею в виду, нормально ли за тобой ухаживают… — добавил Герман, откашлявшись, и Нино впервые осмотрела свою палату осмысленным взглядом.

Стало понятно вдруг, почему так кудахтала над ней медсестра и почему в палате, кроме нее, никого больше не было.

Эта комната не была похожа на стандартные больничные палаты с унылыми стенами, давно не видевшими ремонта. Здесь не было такого привычного запаха лекарств и пропитавшего все вокруг ощущения безнадёжности. Это была явно дорогая и, скорее всего, частная клиника. Не ровня той, в которой умирал ее маленький брат.

От этого воспоминания захотелось заплакать. А ещё — обнять Ильинского и никуда не отпускать до тех пор, пока из его глаз не пропадет это пугающее выражение обречённости, от которой тянуло выть. Ей хотелось спрятаться в его объятиях, затеряться в его силе, и позволить себе хотя бы минутную, типично женскую, слабость. Хотелось рассказать ему то, что должна и услышать, что вместе они со всем справятся. Но вместо этого она слушала, как он говорит с ней так, словно прибыл с дежурным визитом к едва знакомому человеку и пыталась найти силы, чтобы ответить.

— Здесь… очень комфортно. Спасибо, — выдавила она из себя, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что именно Герману обязана тем, что находится тут, а не в одной из тех больниц, где врачи настолько усталые и безразличные, что даже вместо слов соболезнования способны сказать лишь «уберите тело»…

Тело. Так они называли Виталика. Ее маленького мальчика, которого она держала в объятиях до последнего вдоха. Для нее он был всем, а для них — просто «телом». Ещё одним из числа тех, кого они не смогли спасти.

— Нино… — негромко позвал ее Герман и она вскинула на него глаза, наткнувшись на вновь отведенный взгляд, и это явное нежелание смотреть на нее било гораздо больнее его сухого тона. Хотя она могла, конечно, его понять. Ведь наверняка выглядела сейчас просто чудовищно, вот только дело было вовсе не в ее внешнем виде, она чувствовала это. Чувствовала всем своим существом.

— Да? — сказала она, когда возникшая между ними пауза затянулась.

— Я пришел тебе сказать… что нам нужно прекратить наши отношения.

Вот и все. Самые страшные слова уже прозвучали и можно было больше ничего не говорить, но она все же задала самый глупый и бессмысленный вопрос из всех возможных:

— Почему?

— Потому что я не хочу продолжать.

— Ясно.

Она сама удивилась тому, насколько безразлично прозвучал ее голос и насколько тихо и пусто вдруг стало внутри. Там, где каких-то несколько мгновений назад при одном только взгляде на Ильинского поднималась целая буря самых разнообразных, но одинаково сильных чувств.

— То, что произошло с тобой и Алиной… — вновь заговорил он и Нино посмотрела на него, с какой-то отстранённостью отметив, как на его лице заходили желваки. Герман злился. И она прекрасно понимала, почему. — Я не могу допустить повторения этой ситуации. Не могу, ясно?! — последние слова он практически выкрикнул, а затем оттолкнулся от подоконника, на который опирался, и стремительным шагом вышел прочь из палаты.

Нино прикрыла глаза, когда за ним захлопнулась дверь, ознаменовав этим резким звуком конец всего. Она снова осталась одна, наедине с разъедающим осознанием того, что все обстояло именно так, как и ожидала.

Он тоже винил ее в том, что случилось с Алиной. И наверняка жалел, что доверил ей свою дочь. Но Герман даже не представлял, что ненавидеть ее сильнее, чем ненавидит себя она сама, просто невозможно.

И что ей теперь делать с ее ребенком? С ИХ ребёнком? Она просто не могла его оставить. Не имела права. Но и погубить собственное дитя не могла тоже. Ни за что на свете.

Жалеть о чем-то теперь уже было слишком поздно. Да она и не жалела. Просто не понимала, как найти выход из ситуации, из которой этого выхода не существовало в принципе.

Только одно Нино в этой ситуации сознавала ясно — Герман ни в коем случае не должен узнать о том, что она имела неосторожность от него забеременеть. Он ясно дал ей понять, кем она является в его глазах. А именно — проблемой, от которой он поспешил избавиться и винить его за это она не могла.

Когда в палату вновь заглянула медсестра, чтобы спросить, не нужно ли ей чего-то, Нино вдруг четко поняла, чего она хочет. Того же, что и почти каждый человек в тот момент, когда остаётся один на один с проблемами, которые просто не в состоянии решить.

— Мама, — выдохнула она сдавленно в трубку, когда медсестра по ее просьбе набрала самый родной на свете номер. — Мама, — повторила сквозь вставший в горле ком и, услышав в ответ мамин голос, в котором тревога переплеталась с облегчением, упала на подушки и беззвучно зарыдала.