Часть 40

Нино открыла было рот, чтобы объяснить, что она не Тамрико, но тут на пороге появилась ещё одна женщина — вероятно примерно того же возраста, что и мать Нино и, приобняв старушку за плечи, сказала:

— Мама, ты же знаешь, что Тамрико давно пропала, — и, переведя взгляд на Нино, с улыбкой проговорила:

— Извините, она… Господи!

С этим восклицанием она уставилась на Нино также ошарашенно, как перед этим смотрела ее мать, а сама Нино стояла перед ними и чувствовала, что не в состоянии сказать в ответ ни слова.

Они кого-то в ней узнали — это было очевидно. Значит, скорее всего перед ней были именно те, кого она искала. Родные ее отца.

— Простите, вы… очень похожи на одну девушку, — наконец очнулась младшая из женщин и, распахнув дверь шире, пригласила:

— Проходите.

Чуть замявшись, Нино шагнула внутрь и, дождавшись, когда за ней закроют дверь, сказала:

— Здравствуйте. Меня зовут Нино. Нино Тодуа, — добавила она и внутри у нее что-то дрогнуло, когда она увидела, как изменились в лице обе женщины.

— Дочка Давида, — прошептала та, которую звали Татия, а пожилая женщина, так и не отнимая от лица рук, внезапно расплакалась.

— Проходи… проходи же, — очнулась наконец первой Татия и, взяв Нино за руку, повела ее в комнату и, с видным невооружённому глазу волнением, усадила на диван. Какое-то время, показавшееся Нино бесконечным, но вместе с тем — безгранично малым для осознания всего произошедшего, они, все трое, молча разглядывали друг друга, а затем, все также не говоря ни слова, Нино достала из сумки письмо отца и протянула его Татии.

Той хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять, что за бумагу она держит в руках.

— Письмо Давида, — сказала она и тоже заплакала, и Нино внезапно поймала себя на том, что по ее собственному лицу также катятся слёзы.

А затем, не добавляя больше ни слова, обе женщины просто кинулись к ней и сжали в объятиях.

— На самом деле, это письмо — только часть дневника, — сказала Татия, когда им всем наконец удалось успокоиться и снова обрести способность говорить. Минутой ранее Нино узнала, что Татия приходится ей родной тётей, а ее мать, бывшая, соответственно, и матерью отца Нино, — бабушкой.

Казалось немного странным, что эти люди, которых она видела впервые в жизни, приняли ее вот так — просто и безоговорочно, и сама Нино вдруг почувствовала то, ради чего сюда ехала — принадлежность к этому дому и этой семье. К тому, за что сражался ее отец.

Но в ее голове все ещё бился один мучительный вопрос.

— Если вы знали обо мне… — проговорила Нино вслух то, что ее волновало, — почему вы никогда нам не писали? Почему не искали?

— Мы не знали, как это сделать, — ответила Татия. — Во время войны в дом попал снаряд и в пожаре сгорели почти все письма и документы. У нас не осталось с вами никакой связи. Ни телефона, ни адреса.

Нино показалось, что с души упал камень. Они не забыли о ней. Они действительно были ей рады. И с постепенно нараставшим чувством радости обретенного настоящего и одновременно — печали о потерянных годах, она слушала, как Татия и бабушка, перебивая друг друга и перемежая улыбки слезами, рассказывали о том, как пропала без вести вторая сестра отца, Тамрико, работавшая медсестрой, на которую была так поразительно похожа Нино. А ещё — о том, как погиб отец, закрывший во время перестрелки своим телом ребёнка. И с каждым произнесенным словом из души, капля за каплей, уходила обида, сменяясь если ещё не пониманием, то, по крайней мере, принятием выбора того, кто привел ее сюда.

Привел, чтобы она могла обрести за несколько часов больше, чем имела за всю свою жизнь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍