Глава 3

– Спасибо за то, что помогли, Гордей Захарович, можете быть свободны, – говорю я устало, смотря в коридор моей квартиры, где, быстро раздевшись, исчезли дети. – Машенька, вы забыли главное правило, – неожиданно нежно говорит Соколовский и подталкивает меня внутрь. – Проходите, раздевайтесь, у меня есть вкусный чай, – всё это он говорит под мой ошарашенный взгляд и закрывает дверь за собой. – Гордей Захарович, у вас голова замёрзла? – спрашиваю я и снова чувствую волну злости. – Машенька, я не могу тебя оставить одну в таком состоянии, – слишком спокойно говорит босс. – Да и чай я твой никогда не пил. – Что вы говорите? – вскидываю бровь и складываю руки на груди. – А кто вам чаи таскает в кабинет каждый час? Чтобы смотреть ему в глаза, мне нужно задрать голову. Даже когда я на каблучке, он всё равно выше меня. – Это не тот чай, – Соколовский само спокойствие, а я снова злюсь. – Я твоего хочу. И надеюсь, что ты выдохнула и погрызла себя нормально за время перелёта, так что давай ты мне сейчас расскажешь, что произошло. Мне кажется, я просто разучилась разговаривать доступным языком, ну или у меня отключился инстинкт самосохранения. Потому что дальнейшие мои действия назовёшь не иначе как самоубийство репутации лучшего сотрудника. – Сейчас будет некрасиво и совсем не воспитано, как любит говорить моя Яська, но валите нахрен, Гордей Захарович, – выговариваю каждое слово чётко, чтобы не запнуться, а то мне кажется, что от собственной наглости язык у меня сейчас к нёбу прилипнет. – Ну нет, – качает головой Соколовский, и губы у него растягиваются в довольной улыбке. – Я туда не хочу. Но замечу, что вот такой ты мне нравишься намного больше. – А я не хочу вам нравиться, – вот теперь раздражение я не могу сдержать. – Я хочу побыть дома, со своими детьми. Переварить полученную информацию и построить план своей жизни на ближайшие пару лет. – Согласен принять непосредственное участие в постройке плана, – Соколовский делает быстрый шаг ко мне, ловко разворачивает меня вокруг себя и стаскивает с плеч куртку. – Но от чая не откажусь, Воронова. Не выгоняй босса в первый день Нового года. Плохая примета. – Ой, мам, да пусть уже проходит! – громко кричит Дашка с кухни. – Чай я уже сама заварила. И поесть бы не мешало. – Да, мам, – Гоша выглядывает в коридор, где стоим мы с Соколовским. – Гордей Захарович приехал за нами, хотя и не вижу смысла в его рыцарском поступке, – последнее уже тише добавляет сын. – Но накормить его всё же нужно. – Устами младенцев, – довольно произносит за спиной Соколовский, а я чуть ли не задыхаюсь от возмущения. Но просто молчу и иду в ванную. Ничего не хочу говорить. Закрываю дверь за собой и прислоняюсь спиной к ней. Слышу спокойные голоса детей и уверенные фразы Соколовского, но не понимаю, о чём они говорят. Осматриваю это кафельное помещение, и мне кажется, что даже тёплые полы не согревают сейчас меня. Всё давит. И не только стены снаружи, но и внутри давит. Делаю два шага и становлюсь перед зеркалом, включаю на нём подсветку и смотрю на себя огромными карими глазами, в которых пустота. Тёмные волосы собраны в высокий небрежный пучок, пуловер бежевого цвета, светлые джинсы, прикушенная нижняя губа слишком распухла. По щеке скатывается слеза. Слишком горячая, слишком обжигающая! За ней спешит вторая, третья, а я только успеваю включить воду и закрыть рот ладошкой, чтобы заглушить всхлип. Больно. Очень больно! Слёз столько, что я перестаю что-либо видеть. А ещё не могу понять, почему плачу. Потерянные годы? Несправедливость? Обидно за детей? Или за себя? А может, всё вместе? Мне тридцать шесть, а я… – Машенька, – в дверь раздаётся аккуратный стук, но вот голос босса звучит слишком настойчиво. Да чтоб тебя?! – Мне нужно уехать, но я очень надеюсь, что, когда я тебе позвоню, ты ответишь, – продолжает он, будто зная, что я его сейчас пошлю на небо за звёздочкой. Хочу что-то ответить, но не выходит. Голоса просто нет. А опозориться ещё больше и начать хлюпать носом перед боссом – это уже край. Слышу, как он уходит, как закрывается входная дверь, и слёзы заканчиваются в один миг. А с ними и силы. Умываюсь холодной водой, стаскиваю вещи с себя, бросая всё в корзину для грязного белья. Быстро принимаю душ и выхожу. Дети тихо разговаривают на кухне, но я не слышу ничего, вот только стоит мне войти, как они замолкают. Оба смотрят на меня слишком внимательно, слишком пытливо. – Мам, мы здесь подумали, – начинает Даша, но Гоша её перебивает: – Мы же столько лет и так жили сами. А тебе вообще ещё раньше нужно было развестись, – грозно говорит мой пятнадцатилетний сын. – Отец на две недели раз в три месяца – это даже не муж на час. – Не говори так, – останавливаю сына, а груди дыра разрастается со скоростью света. – Мамочка, всё будет хорошо, – ко мне подходит Даша и прижимается с одной стороны. – Теперь хотя бы всё по-честному будет. Гоша тоже подходит к нам. Я сжимаю детей в объятиях и пытаюсь убедить себя, что оно и к лучшему, что Новый год начался вот так. Вот только никто не ожидает того, что ровно через три часа наше раннее утро начнётся с треша, как любят говорить мои дети.