Глава 11

Под утро, измучившись, я всё-таки уснула, убаюканная мерным покачиванием поезда.

И проснулась от резкого толчка, чуть не свалившись с полки, не сразу понимая, что происходит, и где я нахожусь.

В купе никого не было, а наш поезд стоял на крупной станции и, по-видимому, нам только что перецепили электровоз.

Сгрузилась вниз, кляня затёкшую спину и полюбовавшись на отекше-заспанную красоту своего лица, умылась холодной водой в туалете. Затем, неловко прихватив куртку, выползла на перрон, споткнувшись о ступеньку.

Моя грация всегда со мной!

Ростов встретил шумом, запахом табака, принесённого от куривших неподалёку военных, предчувствием в воздухе, близости большой воды и суетой, свойственной портовому и прифронтовому городу.

Было тревожно. И чувство неотвратимо надвигающейся на меня беды только усилилось за прошедшую ночь.

Погода также не добавляла комфорта. Вроде бы и снега нет, но ветер пронизывающий и сырой, пробирает сквозь одежду и при этом доставляет неудобства больше, чем московский честный мороз.

Какая-то крикливая южная женщина неподалёку распекала своего угрюмого спутника, не стесняясь в выражениях и не смущаясь людей вокруг. От её визгливого голоса в виске поселился тоненький и противный червячок – предвестник будущей боли.

Нужно не забыть выпить заранее таблетку.

Вспомнилось, как в детстве мы с бабушкой, выпрыгивая из вагона, поезда попадали под обстрел местных торговцев всяческой снедью и возвращались в вагон всегда с покупками. Какими вкусными тогда казались эти вокзальные пирожки с обязательной картошкой и луком!

Что-то я стала часто вспоминать. И не только детство…

Поёжившись, я решила, что довольно с меня Ростова, и нырнула обратно в тёплый комфорт вагона, попросив у проводницы кофе с печеньками и энергетический батончик.

Мысли в голове бродили вялые и беззубые. Хлебнув невкусный, горький кофе, я решила, что как бы то и было, а дело уже сделано. И свой шанс переговорить с Никитой лицом к лицу я благополучно пролюбила. Поэтому, как только приеду, я напишу ему письмо! И попрошу Агату передать лично в руки Крылову моё признание.

Пусть поздно, но это будет, по крайней мере, попыткой исправить положение.

Задумчиво перевела взгляд за окно и залипла, разглядывая открывшийся пейзаж. Мы проезжали мост через большой Дон. А затем рядом с дорогой появлялись то ту, то там заросшие высоким камышом и рогозом многочисленные рукава, дельты реки, старицы, затоки, ставки и прочая вода. И вся это вода, рано или поздно, но попадает ведь в Таганрогский залив. И все, когда-нибудь, но окажется в море.

Просто прямым путём проще и быстрее. Но это уж у кого как получается и кому какая судьба выпадает.

Да у меня не получилось сказать Никите сразу, не вышло позднее и не получилось сейчас. Но если судьба так закручивает мой путь, то, вероятно, мне так и надо. Это моё испытание. И ждёт меня на этом пути в конце награда.

Буду считать так.

И писать своё письмо.

Тем временем поезд вырвался из города и за окном раскинулись широким полотном просторные степи Придонья. Сквозь лесопосадки вдоль дороги степь прорывалась картинами бескрайних далей, и настроение моё невольно выравнивалось.

Мысли потекли более плавно, свободнее. Зависнув, я вновь нырнула в воспоминания, как в бездонный тоннель.

Тогда, в пылу разборок со своей женой и с сыном, Антону Леонидовичу стало плохо. Свёкра увезла скорая помощь с инфарктом. Позднее, через неделю, уже в больнице, случался повторный инфаркт, и отца Никиты не стало.

Я винила себя в случившимся.

Сейчас, после стольких лет я вижу, что это не так. Если и была моя вина, то она опосредована, не прямая. Не настолько явная, как мне казалось тогда в воспаленном и нездоровом восприятии реальности.

В тот период я замкнулась в себе окончательно. Ведь из-за меня Антон Леонидович так разволновался. Из-за моего бесхребетного неучастия в своей собственной жизни.

После похорон свекровь сильно изменилась. Смерть мужа подкосила эту несгибаемую женщину, состарив её.

Я не знаю, винила ли Марина Сергеевна меня в смерти мужа и что она чувствовала. Мы больше не разговаривали с ней. Мама Никиты отстранилась от нас и рвалась домой к младшему сыну. Торопилась к своим внукам. Она не желала оставаться с ними ни дня и уехала.

Я простилась с ней скомкано и неловко, в глубине души понимая, что для меня это хорошо.

Но зёрна ревности и неуверенности, что Марина Сергеевна заронила в моё сердце, прижились. И расцвели буйным цветом.

До этого я жила, не зная, что такое ревность. Я купалась в любви Никиты, и сама излучала счастье. Я разбрызгивала радость вокруг себя естественным образом, делилась любовью с внешним миром, преисполненная ею.

А теперь что-то треснуло во мне, и светлая радость вытекла в песок, оставив после себя кислоту несбыточного.

Словно во мне поселилась зараза, яд. Сжигая его огонек моей любви плевался искрами и чадил безбожно. А я не в силах была понять и адекватно оценить происходящее.

Никита нашёл мне врача. За полгода терапии врач вылечил меня от депрессии, но не смог вернуть мне умение быть счастливой.

Чтобы видеть хорошее в каждом проявлении жизни мне понадобилось несколько лет. Причем я училась этому сама, через непонимание и слёзы. На развалинах своей жизни и преодолевая сопротивление своих привычек. Но это другая история.

А тогда, в тот период жизни ревность, свернувшись под моим сердцем мерзкой шевелящейся змеёй, грызла изнутри, ворочалась уродливой многоножкой, методично подтачивая во мне веру в любовь.

Пока я барахталась в реке памяти, зелёный поезд добрался до Тихорецка. Постоял положенное ему время и тронулся с места, оставляя за собой кирпичную стену и часы вокзальные. Как в известной песенке, увозя с собой на отсвете оконного стекла мои глаза печальные.