Глава 10

Раньше, в пору моего детства, поезда, когда ехали по путям, то на стыке рельс стучали колёсами. И под этот мерный звук так сладко спалось в дороге. Сейчас сон ко мне не шёл.

То ли оттого что рельсы теперь без стыков, то ли от тяжёлых мыслей, обрушившихся в тишине вагона на мою голову, но сон сбежал от меня в снежную равнину за окном вагона.

Покачиваясь от движения поезда, я лежала на верхней полке, прикрыв глаза и крутила нашу встречу с Никитой поминутно. Сказать, что я сожалела о своей глупости – это ничего не сказать. Я сокрушалась и не могла придумать, как распутать затянутый мной ещё крепче узел проблем.

И, естественно, вспоминала прошлое.

После аварии я пролежала в больнице почти месяц с переломанными ногами на растяжке. Учитывая, что меня привезли с ужасным кровотечением, чудо, что я вообще выжила. Но на тот момент мне это чудо не казалось благом.

Я оплакивала своего сыночка всё время, проведённое мной в больнице. Похудела до измождения и не хотела никого видеть. Мне казалось, что я осталась один на один со своим горем. Что никому нет до меня дела. Что Ник просто не понимает, что произошло.

В своём эгоизме, замкнувшись на трагедии, я совершенно не видела, как плохо моему мужу. И как он выбивается из сил, чтобы поддержать меня.

От сочувствия людей, что окружали меня и говорили мне какие-то странные утешительные речи, мне было тошно. Потому что банальные слова, которыми они меня окружили и на сотую часть не передавали того кошмара, в котором я оказалась. Не отражали трагедии случившегося. Их слова не касались меня и шуршали мимо, как мёртвые листья поздней осени.

Нам с мужем не отдали тело малыша, чтобы мы смогли проститься и похоронить. Сказали, что не положено и что это ещё не человек.

А когда я вернулась домой, то, мне кажется, я немного сошла с ума.

Я представляла, как мой крошечный и такой любимый мальчик лежит замерший, где-то среди отходов больницы и теряла себя. Разговаривала вслух с моим погибшим сыном и рассказывала ему сказки, чтобы он спал спокойно на своём облачке. Я бесконечно гладила пальцами немногочисленные вещички, что мы купили к рождению Андрюши. И я не видела ничего и никого вокруг. Внешнего мира просто не существовало для меня в то время.

Я не помню, что я ела и как, что пила и как жила. Воспоминания о том времени у меня смазаны и всплывают иногда обрывками.

Я помню, как Никита кормил меня с ложечки манной кашей и уговаривал, словно ребёнка поесть. Посадил меня к себе на колени и, укачивая, подсовывал ложку за ложкой.

И ещё помню момент, как мы стоим вместе под горячим душем, и мой муж осторожно трёт меня мочалкой, а я плачу у него на плече.

Хотя, возможно, это и игра моего разума, а не память.

В один из дней Никита не выдержал и просто выбросил из дома все вещи ребёнка.

У меня случилась первая в жизни истерика, и я орала и рыдала до тех пор, пока вызванная Никитой бригада скорой помощи не вколола мне успокоительное лекарство.

Муж возил меня на работу и на занятия в университет, но я не могла сосредоточиться ни на какой деятельности. Всё валилось из рук и не задевало моего сознания.

Никита вызвал сначала мою маму к нам пожить на месяц, а после, когда она уехала, мой муж попросил пожить с нами мою свекровь.

Пожалуй, именно с приезда свекрови и начался наше непонимание с Никитой.

Марина Сергеевна, женщина простая и прямая. Муж и три сына не оставляли ей возможности быть иной, вероятно. И она стала такой резкой, хотя, возможно, она была такой всегда. Я не знаю. Но мне хотелось верить, что в глубине души моя свекровь сделана не из стали.

После, уже когда я долгих полгода с небольшими перерывами провела в больнице на сохранении с Антошкой, у меня было время проанализировать события последнего времени и разложить всё по полочкам. И я, конечно же, искала причины. В основном в себе, как водится.

Маму Никиты я оправдывала из последних сил. Просто потому, что она женщина и мама Никиты.

Вначале по приезде, Марина Сергеевна молчала, взвалив на себя весь наш нехитрый быт. Но через неделю она стала привлекать меня активно к труду и перекладывать обязанности хозяйки обратно.

Но это всё ерунда, и я, честно, в тот момент могла застыть с недоочищенной картофелиной в руках надолго, выпадая из реальности.

Марина Сергеевна говорила со мной. Пугала тем, что Никита уйдёт, что ему надоест со мной возиться, что вокруг него полно успешных и беспроблемных красоток с перспективами и квартирами. А я, зачуханная и странная ему только мешаю.

И так каждый день, да по несколько раз.

Слова свекрови соскальзывали с меня, в основном, словно пена.

Если бы я была в силах ей хоть что-то противопоставить… но у меня было своё горе. Огромное, как океан.

Мама Никиты не понимала меня и в первую же неделю, фыркну, предложила просто сделать ещё одного малыша и прекратить убиваться. Ведь ничего ужасного, по её мнению, не произошло. Я осталась жива и могу ещё рожать, если захочу хоть каждый год.

Как будто жизнь моего убитого мальчика ничего не стоила…

Никита не замечал происходящего, по-видимому. Во всяком случае, я себя убедила в этом. Иначе всё совсем некрасиво с его стороны.

Рядом с мамой Никиты я не хотела жить. И мысли о суициде, признаюсь, посещали меня всё чаще. Я с дотошностью маньяка продумывала способ уйти из жизни так, чтобы не навредить никому.

Спас меня, как не странно свёкор. Он приехал, пожил с нами три дня, и устроил грандиозный скандал Никите, пересказывая перлы своей жены.