Глава 40

Михаил

Все рушится.

Мог ли я каких-то полгода, четыре месяца назад подумать о том, что наш брак будет трещать по швам? Я бы рассмеялся в лицо тому, кто задал этот вопрос.

Когда-то давно, десять лет назад, в день, когда молодая, яркая, невероятно живая Вера опустилась в лифте передо мной на колени, я понял, что до этого момента не встречал настоящих женщин.

Вера из разряда тех женщин, ради которых совершают подвиги, развязывают войны.

Вокруг меня всегда крутилось много женщин. В погоне за бабками и статусом, который можно получить от меня, они были готовы на многое, оттого абсолютно мне неинтересны.

Наверное, поэтому я практически не помню их лиц, прошлое стерлось потому, что ничего стоящего там не имелось. Вера затмила всех своей чистотой и искренностью.

В ней не было ничего из того, что я видел в женщинах, которых знал ранее: жадность, меркантильность, снобизм. Она не пыталась строить из себя ту, которой не являлась. Была собой — искренней, открытой. Такой любознательной, что хотелось показать ей весь мир. Неискушенной, из-за чего во мне постоянно играло желание бросить все к ее ногам, чтобы снова увидеть в прекрасных глазах практически детское восхищение.

Она покорила меня одним взмахом ресниц и нежной улыбкой.

Мне же, чтобы добиться ее, пришлось попотеть.

За десять лет я ни разу не усомнился в Вере, в нашем браке, в самом себе.

Но сейчас, поднимаясь в том самом лифте, в котором целовался с другой женщиной, я понимаю: именно тот поцелуй стал моментом, когда начало рушиться все.

Именно тогда, в тот день, в ту секунду я пропустил раковую опухоль под именем Анна Коротаева в свою жизнь.

Слова Веры я не воспринял серьезно. Она была идеальной долгих десять лет, пришло и ей время начать закатывать мне скандалы и ревновать. А вот Анну я недооценил. Упустил момент, в который надо было забить хер на имя успешного адвоката и посмотреть в другую сторону.

На женщину, которая в течение десяти лет была мне надеждой и опорой. Тихо, не отвлекая, не мешая, наоборот — лишь поддерживая, стояла за моей спиной.

Я смотрю в свое отражение в зеркале лифта, и мне хочется плюнуть себе в лицо.

Вера тоже неправа, общаясь с Ветровым. Только на фото, казавшимся на первый взгляд компроматом, в действительности глобально нет ничего преступного.

Да, он касался ее.

Да, она улыбалась ему.

Ответ на вопрос, что было кроме этого и не случилось ли чего-то большего, например поцелуя, читался в глазах Веры немым осуждением и осознанием того, что наша чаша доверия пересохла.

Я могу разрулить любое дело, найти решение, чтобы мой клиент вышел победителем из ситуации. Но у меня не получается найти выход, чтобы победить раковую опухоль, которая уничтожила наш брак.

Глядя на себя, я не могу поверить в то, что так легко можно было просрать самое ценное, что было в моей жизни.

Сначала отнесся с безразличием к тревоге Веры, потом закрывал глаза на Коротаеву, которая очевидно плела вокруг меня паутину, в которую я, к своему позору, попался.

Потом та история с фото.

И в самом конце драка Веры с Анной.

Мне было глубоко насрать на Анну, на ее состояние. Я боялся, что Вера перегнула палку, причинила сопернице физический вред.

Без свидетелей и свидетельств Анна могла снять побои и подать заявление на Веру — а это статья уголовки.

Нам повезло, что к Анне приехал Сергей и она была в шоковом состоянии после разговора, поэтому мыслей навредить Вере у нее не возникло.

И конечно, я был обеспокоен тем, что именно скажет Сергей моей клиентке, насколько надавит на нее и что заставит подписать.

Это было до того, как я узнал о том, что на самом деле представляет из себя Коротаева.

Мой косяк и моя ошибка в том, что я, почивая на лаврах и захмелев от собственной успешности, забыл главное правило: люди врут.

И чтобы не быть лохом, опущенным в чан с дерьмом, стоит работать на опережение и узнать о человеке до того, как начинать с ним работать.

Я слишком долго имел дело с обычными женщинами, которые хотели как можно скорее развестись, оттяпать бабло и свалить на Лазурный Берег, что упустил самое важное — женщины не всегда белые и пушистые. Иногда они действуют куда грязнее и жестче мужчин.

Информации на Анну мои люди нарыли достаточно.

Девочка из глухой деревни и бедствующей семьи хотела одного — бабок.

Когда бабок стало много, ей хотелось больше, и больше, и больше. Бездонная бочка, в которую она тянула все, что могла, не боясь прибегать к незаконным и аморальным поступкам.

Она не гнушалась разрушать чужие семьи, действуя примерно по одной схеме. Ее не смущали дети и жены, оставленные без средств к существованию.

Схема работала.

Даже вечно подозревающий всех Коротаев повелся на ее крокодильи слезы.

До Коротаева был Абрамов. До Абрамова Митрошин. Список солидный, он полон покалеченных судеб и душ, по которым прошлись тараном.

И эту женщину я защищаю в суде.

Я смотрю на свою осунувшуюся от недосыпов рожу и качаю головой.

— Какой же ты мудак, Зимин.

Лифт распахивает створки, и я иду в свой кабинет.

В приемной открыта дверь, но Маши нет.

— Маша! — рявкаю я. В ответ тишина, она снова ушла, не позаботившись о безопасности. — Уволю нахер! — кричу бездушным стенам и открываю дверь своего кабинета, который тоже не заперт.

— Да твою мать! — чертыхаясь, захожу в кабинет и словно врастаю в пол.

За моим столом, на моем стуле, сидит моя жена.

— Вера? Как ты попала сюда?

— Уволь свою секретаршу, Миша. Я сижу тут полчаса. Полчаса твой кабинет открыт для посторонних. Это может плохо закончиться.

Она медленно поднимается и подходит ко мне, но оставляет между нами пару метров, бояюсь сделать лишний шаг.

Вера холодна, в ней нет той искры, что была десять лет или четыре месяца назад. Если там была любовь, то она, очевидно, трепыхается в последних предсмертных муках.

— Нам пора обсудить с тобой кое-что, Миша, — ее голос срывается, а мне хочется упасть перед ней на колени и молить о прощении.

— Что обсудить, Вера? — отчаяние в моем голосе невозможно заглушить.

— Ты знаешь что, — отвечает тихо. — Так больше не может продолжаться. Я хочу развода.