Глава 41

Вера

Миша сводит брови, хмурясь, словно удивлен моим словам.

— Вера… — он набирает в легкие воздух и на выдохе говорит: — Я не хочу разводиться.

Невольно отступаю от мужа, удивленная его словами.

— Ты две недели спишь на диване. Приходишь с работы поздно, уходишь ни свет ни заря. Мы не видимся, не разговариваем, а в те редкие мгновения, когда делаем попытки заговорить, все заканчивается ссорой.

Муж устало выдыхает, оттягивая галстук, рывком сдергивает его с себя, отшвыривает на стул, стоящий рядом, и дергает верхние пуговицы рубашки, будто ему становится нечем дышать.

Я неверяще слежу за его движениями, потому что ожидала совсем иной реакции, — думала, он согласится с моей инициативой и мы решим вопрос быстро.

— Миша, признай, что наш брак изжил себя. — Я долго репетировала речь о том, что хочу развода, но не думала, что мне придется объяснять свои мотивы. — Мы живем сейчас как два человека, которым нестерпимо находиться рядом друг с другом.

Отхожу от мужа, чтобы увеличить расстояние между нами.

— Ты не можешь доверять мне, а я… у меня слишком много вопросов и претензий к тебе, я не хочу мусолить их по десятому кругу. Ты и сам все знаешь. Мы мучаем друг друга. Посмотри — у тебя мешки под глазам, их заметно, едва ты входишь в помещение. Ты не можешь нормально спать, нормально жить. Я не могу есть. Лежу утром и слушаю, как ты шумишь в ванной, на кухне. Жду, когда ты уйдешь, чтобы встать.

Я замолкаю, оборвав свою речь, потому что встречаю взгляд мужа. Мрачный, холодный, уставший.

— Не смотри на меня так. Я уверена, ты прекрасно знаешь об этом, как знаешь и то, во сколько я просыпаюсь и насколько чутко сплю.

Быстро моргаю, потому что неожиданно на глаза наворачиваются слезы.

Я не плакала эти две недели, держалась. Но сейчас, глядя на выражение лица Миши больше не могу делать вид, что все идет так, как должно идти.

— Я не хочу возвращаться домой, Миша, — говорю дрожащим голосом, и из глаз срываются слезы. — Так не должно быть. Я не могу так…

Он бросает на пол дипломат и в пару шагов приближается ко мне, обнимает, прижимая так тесно, что я не могу вдохнуть. Мое лицо тонет в слезах, я нелепо икаю.

Бодрясь минуту назад я скатываюсь в некрасивую истерику, стоит только почувствовать под своими руками спину мужа.

Я некрасиво, совсем не по-девчачьи плачу на плече мужа, размазывая по его дорогому пиджаку помаду и тушь. Но Миша не останавливает меня — наоборот, гладит по спине, шепчет какие-то глупости о том, что он со мной и что я могу не сдерживаться рядом с ним. Он снова врет мне — я бы рада поверить ему, да только не осталось у меня сил. Лимит исчерпан, но у меня есть последняя возможность, которой я пользуюсь.

Я вру сама себе, погружаясь в крепкие, такие родные объятия, осознавая, что совсем скоро, возможно через пять минут, они станут совершенно чужими. Я вру себе о том, что я не одна и что у нас все будет хорошо.

Прямо как тогда, когда он сделал мне предложение, а я летела словно мотылек на этот свет, зная, что он не опалит меня, а, наоборот, укажет путь.

Даже самые красивые истории любви заканчиваются некрасивыми слезами и лживыми обещаниями самому себе, что потом, когда-нибудь, все пройдет и станет легче.

Я успокаиваюсь не сразу, мне требуется несколько минут, но Миша обнимает меня, давая так нужную сейчас опору.

Когда я немного прихожу в себя, делаю шаг назад, и он вынужденно отпускает меня.

Мы стоим близко друг к другу, больше не убегаем от разговора и ничего не замалчиваем.

Я смотрю в такое родное и некогда самое любимое лицо, и вижу человека, который страдает сейчас не менее меня. И наверное, это правильно. Все-таки наш брак был хорошим. Самым лучшим! Его не стыдно оплакать.

У Миши красные глаза. Такой свободы в выражении эмоций, как у меня, у него нет, он держит все в себе, но взгляд выдает каждое движение души

— Просто нам надо признать тот факт, что брак закончен, — говорю наконец.

— Он не закончен, до тех пор пока мы оба этого не хотим, — говорит резко. — Мы с тобой… у нас есть все для того, чтобы бороться за него.

Открываю рот, желая перебить мужа, но он кладет пальцы мне на губы, останавливая.

— Я дал тебе высказаться, теперь изволь выслушать меня, — просит уже мягче.

Я покорно киваю, и Миша продолжает.

— Я признаю все свои косяки и ошибки от начала до конца. Ты была права во всем, а я списал твои слова на банальную ревность, не отнесся к ним серьезно и сам упустил момент, когда следовало среагировать.

Он снова подходит ко мне, берет мое лицо в свои руки, заглядывает в глаз и произносит уверенно:

— Я обещаю тебе, что сделаю все, как надо. Я все исправлю, Вера, только прошу… молю тебя, будь рядом, любимая. Наш брак заслужил того, чтобы за него боролись. Наша любовь заслужила, чтобы за нее бились до конца. Если не хочешь бороться, я буду это делать за нас двоих, только позволь мне. Если ты не готова жить сейчас со мной и тебе нужно побыть одной, я сегодня же соберу свои вещи и перееду. Поживем пока отдельно, а потом, шаг за шагом, я исправлю все.

— Миша… — отрицательно мотаю головой, понимая, что в нем говорит отчаяние.

— Нет, Вера. Ты же верила мне десять лет, так поверь сейчас. Я признаю все ошибки. Я не изменял тебе ни телом, ни мыслями.

— Ты же понимаешь, что дело не в этом?

— Знаю, — качает головой. — Я принимал неверные решения. Там, где надо было безоговорочно верить тебе, не верил. Когда надо было действовать решительно, закрывал глаза.

— Миша, все это уже неважно. Тебе больно, я знаю. Мне тоже. И я бы хотела довериться тебе, но… у меня нет больше сил сражаться. Прости.

Зимин отступает от меня, собираясь на глазах, возвращая себе твердость духа.

— Нет, Вера. Это ты прости меня.

— За что?

— За то, что разрушил наш брак.

Я обхожу мужа по дуге, на ходу стирая слезы, и забираю свою сумочку, которая стояла на столе. Подхожу к двери, кладу пальцы на ручку и говорю не оборачиваясь:

— Ты знаешь, что наш брак разрушил не ты.