35

Свеча горела на столе, свеча горела, и двое мёртвых по разные стороны стола сидели и смотрели друг на друга.

— Столько лет Саша…— В голосе нет претензий, нет, грубости, нет давления.

Констатация факта.

Потерянный, напуганный взгляд Виктора.

Рука перебинтованная. Хорошо, так плотно прилегающий бинт.

— Столько лет, Саш, ты не говорила.

Я понимала, что я не смогу сбежать от этого разговора.

Виктор всеми возможными путями узнает подробности, так пусть лучше он узнает их от меня. Потому что у мамы была одна версия событий — сама дура виновата.

— Я не хотела об этом вспоминать. — Произнесла, глядя на язычок пламени свечи.

От моего голоса он подрагивал, шевелился и плясал словно бы молодая цыганка в платье с монистами.

Сознание такая вещь, что, как только пришло сравнение на ум, я сразу услышала хрустальный звон серебряных монеток.

— Я же получается... Я же мог сделать что-то не то, мог как-то себя неправильно повести. Почему ты мне не могла рассказать этого?

Взгляд в никуда.

Наполненный осознанием того, что Виктору не понять.

Как-то так повелось, что жертва всегда виновата в насилии.

— Саш. Кто он?

Прикусила губу.

— Я никогда не думала о том, чтобы рассказать тебе все, не хотела перетряхивать это грязное белье, действительно грязное.

— Кто он? — стоял на своём Виктор.

Я только отводил глаза.

Я читала, что надо обязательно эту тему проработать с психологом. Обязательно надо это пережить.

Ну какие психологи, господи. Мне едва стукнуло восемнадцать.

Я запрокинула голову, стиснула челюсти до хруста, по вискам покатились слезы, поспешно дёрнула ладонями, вытирая влагу.

Я не хотела никогда это вспоминать и не хотела ничего прорабатывать ни с какими психологами, ни с кем. Мне просто казалось самым лучшим вариантом остановиться.

— У меня был Тимофей. И все, и я замерла с ним, как муха в янтаре до твоего появления.

— Как ты смогла меня к себе подпустить?

Вопрос, наполненный смыслом.

— С трудом. — Честный ответ. — Я не доверяла.

— Всю жизнь не доверяла?

Медленно прикрыла глаза.

Он был прав.

Всю жизнь не доверяла. Вообще, после таких вещей, которые произошли со мной, доверие это большая роскошь. Я думала, что это забудется, это сотрётся из памяти, и действительно, так оно и было в браке. Я ни разу не вспомнила о том ужасе.

— Я не хотела, чтобы ты об этом знал. Да только у матери язык как помело.

На столе стояла чашка с моим недопитым чаем, а на блюдечке лежала ложка.

Виктор вертел её в руках, пытаясь занять пальцы хоть чем-то, а когда я произнесла последние слова, он стиснул бедный металл с такой силой, что тот начал гнуться.

— Саш. Как так случилось?

Прыгать в омут памяти, барахтаться в лабиринтах воспоминаний было больно, физически больно, казалось, кожу срывают лоскутами, а на оголённые участки плоти плескают раскалённым серебром, которое хуже кислоты, заставляет все кипеть и жариться.

Дернула рукой, вытирая нос.

Посмотрела снова на потемневшую стеклянную террасу, которая уже так сильно не пугала.

У Виктора вообще была одна, до глупости, сильная черта.

Он, может быть, своих демонов обуздать не мог, но чужих разгонял всегда с невозможной резвостью.

— Почему ты молчала столько лет? Неужели ты никогда не задумывалась о том, что мне можно доверять и можно доверить такое.

— А зачем? Зачем? Чтобы ты в какой-то момент перестал ко мне относиться так, как относился всегда, вдруг посчитал меня такой же, какой посчитала мать?

Виноватой. Зачем мне надо было тебе об этом рассказывать? Чтобы ты на Тимофея смотрел как-то иначе, а так он был любимым сыном. Ты его сам спать укладывал. На руках качал, пяточки его целовал. Как я могла сказать тебе о том, что все было похоже на самый настоящий кошмар.

Я облизала потрескавшиеся губы.

— Кто он, Саш? Саш, скажи мне, кто он? Я его из-под земли достану, твою мать. Я его кишки развешу по забором города. Саш, кто он? Просто скажи, просто назови имя. Сашенька, пожалуйста. Девочка моя. Кто он?