63

Саша.

После разговора с Эммой, точнее её монолога, было странное ощущение- какое-то смятение, разочарование.

Мне было бы намного проще, если бы она оказалась какой-нибудь прожженной интриганкой, наркоманкой, либо эскортницей, которая бы приехала ко мне и рассказывала: "ах ты, вот такая сякая, ты вот там ему что-то не додала, поэтому вот я ему всего дала". Чтобы у меня было хотя бы обоснование её ненавидеть.

Нет, у меня были эмоции к ней.

У меня было ощущение того, что все здесь неправильно, но я не могла испытывать к ней ненависти, какого-то негатива, желания ей смерти. Нет я не могла.

Мне было сомнительно равнодушно.

И от этого равнодушия к его любовнице я все чаще ловила себя на мысли о том, что раздражение, ненависть, отторжение я испытываю больше к Виктору.

В ситуации, кода есть два неравнозначных партнёра в отношениях, ответственность лежит на том, у кого больше возможностей.

Возможностей было больше у Виктора.

Я ни капельки не снимала ответственность с его любовницы, но он взрослее, он статуснее. Он прекрасно понимал, что происходит в мире и для чего мы делаем те или иные вещи. Ну неужели он не мог выбрать какую-то девку, напрочь лишённую моральных ориентиров? Нет, Эмма тоже понимала, что она делает. Она знала, что она любовница. Но она испытывала стыд за это. Она испытывала вину.

Тимофей набрал вечером, голос был усталый, безжизненный.

— Хочешь, я заеду к вам на выходных? Или лучше вы приезжайте.

— Все хорошо, мам. Все хорошо.

— Я позвонила уточнить, как ты, как Дима.

— Дима беснуется, подал заявление на увольнение. Демьян начал дёргаться, психовать на этой почве.

— Ну ты же понимаешь, что это глупо?

— Мам, я это понимаю. Но у Димы вожжа под хвост попала с тем, что эта девка была его знакомой.

— Ну а Демьян?

— Ну ты же знаешь прекрасно, куда я, куда Дима, туда и Демьян. С Демьяном же не бывает так, что он зачинщик. Он всегда только соучастник у нас.

Я вздохнула, надо было поговорить с Дмитрием и с Демьяном. Я не хотела, чтобы они напортачили. Нет, я понимала ‚ что в ситуации измены сыновья не останутся равнодушны к этому никак. Но ещё я испытывала боль от того, что они разочарованы в отце. Он же изменил мне, а не им. И только в отношении Тимофея я понимала обоснованность этого разочарования- Тим все чувствовал. Тим все понимал. Это было страшно.

Дата суда была назначена и в одно пасмурное утро, когда за окном висела непонятная то ли хмарь, то ли туман, я вытащила костюм из шелка цвета поздней вишни, рубашку без воротника, мюли темно-бежевого цвета и сумку небольшую. Я бы даже сказала клатч. Нарядившись на похороны своего брака, я села в машину.

Губы тряслись и дрожали. Не было такого ощущения, когда мы разводились.

Когда мы разводились было чувство игры, нереальности происходящего.

Даже я тогда делая ход за ходом, не оценивала весь масштаб того, что происходило. Для меня было важным выиграть на короткой дистанции. А вот сейчас бой будет на длинной и мне почему-то казалось, что он будет последним из-за того, что Виктор притих. И тишина на телефоне заставляла вздрагивать, чувствовать себя неправильно, как будто бы я переживала за него.

Виктор был единственным моим мужчиной, с которым я могла бы прожить до старости. С которым я могла бы не только детей растить, но и внуков. Положа руку на сердце, я не представляла, кто кроме Виктора мог бы найти ключи к моему сердцу в тот момент. Да, я опасалась, я старалась быть осторожной. Но это так глупо на самом деле, потому что в глубине души я испытывала к нему большую привязанность, симпатию и невозможную благодарность за то, что он в самом начале нашего брака ничего не испортил, а только укреплял раз за разом стены нашей жизни.

Да кто ж мог подумать, что ему чего-то там не хватает. Я не была той самой, в белом пальто, которая рассказывала бы всем о том, что у нас все идеально с ним было в сексуальной жизни. Нет, у меня были свои какие-то не заскоки, я бы даже сказала нетерпимость. Мне не нравилось любое проявление силы. Я предпочитала, чтобы мужчина был сильным в жизни, но не в постели. Мне очень важно, чтобы мужчина был сильным, на которого я могла положиться, которому я могла доверять стопроцентно. Но в личной жизни мне эта сила не нужна была. Мне нужно было спокойствие. Мне нужна была уединённость. Мне нужна была какая-то нотка тепла, непонятной нежности.

Да, объективно говоря, я могла бы сказать, что наша личная жизнь с Виктором была достаточно однообразной и скучной.

Но его же все устраивало!

Он же ни разу не дал понять мне, что ему что-то не хватает. Да ‚ иногда бывало, что он на сильном возбуждении терял контроль. Мог жёстко впиться пальцами мне в бедро или перехватить меня за талию так сильно ‚ что я взвизгивала. Ну я же взрослый человек, я понимала, что в этом деле иногда не бывает иначе. Если бы у меня было хотя бы представление о том, что ему не хватает очень сильно чего-то, мне кажется я бы боролась. Объективно говоря, я бы пыталась поработать над собственными страхами.

Но он молчал.

Его все устраивало.

А оказалось, что он варился в котле собственного недовольства, разочарования мной.

Это было больно осознавать ‚ что человек, которого ты любишь до невозможности, разочарован.

Когда я подъехала к суду, Одинцов встретил меня, галантно протянув руку, помогая вылезти из машины.

— Цвет зрелого вина безумно к лицу вам, Александра.

— Уже вам?

— Но мы все-таки в суде, а не на кухне и не в спальне.

Я усмехнулась, покачала головой.

— Герман, Герман.

— Вы готовы? — Произнёс Одинцов и я поспешно кивнула. — У нас небольшие изменения- ваш муж настаивает на том, что вам нужно намного больше, чем может дать законодательство. Но мы это обсудим.

Обсуждал это Герман с юристом Виктора. Это было неприятно находиться в одном помещении с бывшим мужем, который не вёл себя и не чувствовал победителем.

Он чувствовал себя побеждённым.

В глазах не было блеска, не было хищного сияние. Я сидела, смотрела на Виктора и мысленно задавала один вопрос — зачем он это сделал? Зачем он все разрушил?

— Я не знаю. — Словно бы прочитав мои мысли, выдохнул Виктор, едва шевеля тубами. — Я не знаю.

Шепот, который вдруг стал невозможно громким, отлетел от стен и осел сахарной пудрой. Я вздохнула, покачала головой.

— Герман Васильевич, продолжайте. — Тихо произнесла я, глядя на Одинцова, тот с сомнением смотрел на меня. Но все же, кода мы встретились взглядами, он кивнул.