Глава 3

Глава 3

Лиза

Неожиданно, спустя несколько дней у нас в календаре появился жирный красный прямоугольник.

Корпоратив.

Не «вечер», не «ужин», не «встреча команды».

Кор-по-ра-тив.

Слово, от которого у меня внутри всегда что-то сжималось — как от запаха дешёвых духов в лифте: вроде не смертельно, но хочется выйти на воздух.

Я увидела приглашение в общей рассылке ещё утром, когда только села за ноутбук, и первое, что сделала — открыла письмо, пробежала глазами, и сразу закрыла.

Как будто если закрыть достаточно быстро, оно исчезнет.

Не исчезло.

Оно висело в почте, как напоминание о том, что я не имею права быть незаметной.

Я любила свою работу за другое: за точность, за смысл, за возможность быть фоном. Переводчик — это тень. Ты рядом, но тебя как будто нет. Ты мост, по которому идут другие, и никто не смотрит вниз.

А корпоратив — это наоборот.

Там надо быть собой.

Показывать лицо.

Улыбаться.

И делать вид, что тебе это приятно.

Я сидела, печатала правки к контракту, и всё время ловила себя на одном: я думаю не о формулировках, а о том, что через три дня мне придётся надеть платье, каблуки, накрасить губы и стоять в толпе, где люди будут говорить не о работе, а о себе.

И обязательно кто-то скажет:

— Лиза, ну ты чего такая тихая?

И обязательно кто-то добавит:

— А муж придёт?

И я опять улыбнусь — как умею — и отвечу что-нибудь нейтральное.

Я подняла глаза — Настя стояла у моего стола с папкой в руках и с тем выражением лица, которое всегда означало: сейчас будет новость.

— Видела? — кивнула она на мой монитор.

— Видела, — вздохнула я.

— Не начинай, — Настя поставила папку на стол и села рядом на свободный стул. — Не надо этого твоего «я не пойду». Пойдёшь.

— Настя, — я посмотрела на неё устало. — Мне и так хватает… всего.

Она скривилась.

— Всем хватает. Но если ты не заметила, мы только что закрыли контракт на сумму, от которой у отдела продаж до сих пор трясутся руки. Илья Константинович не просто так решил сделать это… — она щёлкнула пальцами, подбирая слово, — официально. Чтобы все были. Чтобы команда почувствовала, что это было не зря.

— Команда почувствует, даже если я почувствую это из дома, под пледом, — пробормотала я.

— Ой, да перестань, — Настя махнула рукой. — Ты не из тех, кто умеет «из дома». Ты потом себя же съешь.

Я открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент на моём экране всплыло уведомление: встреча у Ильи Константиновича через 10 минут.

Я машинально закрыла ноутбук, будто это могло защитить меня от реальности.

— Он тебя зовёт? — Настя подняла брови.

— Ага.

— Ну всё, — она довольно улыбнулась. — Сейчас он тебя убедит.

— Он меня не убедит, — сказала я, хотя уже знала, что это ложь.

Илья умел убеждать не давлением.

И не просьбами.

Он убеждал тем, что говорил ровно и прямо: это важно.

А я была из тех, кто на слово «важно» автоматически выпрямляется.

Кабинет у Ильи был простой: большой стол, экран, доска с маркерами, несколько кресел для встреч. Никаких «золотых статуэток», никаких пафосных фотографий.

Только порядок.

Как у хирурга, о котором говорила Настя.

Он поднял голову, когда я вошла.

— Лиза, садись, — сказал он спокойно. — Кофе?

— Нет, спасибо.

Я села. Положила блокнот на колени, хотя знала, что он мне сейчас не нужен. Просто чтобы руки были заняты.

Илья смотрел на меня секунду — внимательно, как будто сверял что-то внутри.

— Ты видела письмо про корпоратив, — сказал он без вопросительной интонации.

— Видела.

— И хочешь отказаться.

Я чуть напряглась.

— Я… — я подбирала слова осторожно. — Я не очень люблю такие мероприятия.

— Я знаю, — кивнул он. — Ты не любишь, когда на тебя смотрят.

Я невольно усмехнулась.

— Прекрасное качество для переводчика, да?

— Прекрасное, — согласился он. — Но сейчас вопрос не в том, любишь ты или нет.

Он не звучал жёстко. Он звучал… взрослым. Трезвым.

— Лиза, — продолжил он, — этот контракт вытянули многие. И ты — одна из них. Ты была в переговорах, ты закрывала нюансы, ты спасла нас от двух очень неприятных формулировок. И если ты не придёшь, люди… — он на секунду замолчал, — люди увидят, что ты как будто не с нами. Как будто ты сама себя исключаешь.

Я подняла глаза.

— Мне не нужно, чтобы меня видели.

— Тебе — возможно, не нужно, — сказал он мягко. — Но команде нужно. И мне нужно. Мне важно, чтобы мои люди чувствовали, что мы вместе. Даже если это всего один вечер.

Мои люди.

Опять это.

Я сглотнула.

— Я подумаю, — сказала я, хотя в этой фразе уже не было выбора.

Илья коротко улыбнулся — не победно, а благодарно.

— Хорошо. И ещё… — он посмотрел на папку перед собой. — Немцы в пятницу присылают финальный пакет. Ты сможешь в выходные посмотреть?

Вот он — настоящий вопрос.

Вот из-за чего мы вообще сидим в кабинете.

— Да, — ответила я. — Смогу.

Илья кивнул.

— Спасибо. И… Лиза.

Я подняла взгляд.

— Если ты хочешь привести мужа — приводи, — сказал он спокойно. — Это будет уместно. Многие придут с парами.

От его голоса у меня внутри вспыхнуло что-то странное: смесь облегчения и тревоги.

Облегчение — потому что «можно».

Тревога — потому что я уже представляла Витю среди наших людей.

Витя, который всегда смотрел на мою работу как на «игрушку».

Витя, который терпел офисный мир только потому, что я приносила в дом зарплату и не просила у него лишнего.

— Я… поговорю с ним, — сказала я.

— Поговори, — кивнул Илья.

Он сказал это так просто, что я на секунду растерялась.

Когда я вышла из кабинета, Настя уже ждала меня у коридора, скрестив руки на груди, как судья.

— Ну? — спросила она.

Я посмотрела на неё и подняла брови.

— Он меня убедил.

Настя победно вскинула кулак.

— Я же говорила.

— И ещё он сказал, что можно с мужем.

Настя тут же изменилась в лице.

— О-о, — протянула она. — А вот это уже интересно.

— Ничего интересного, — ответила я слишком быстро.

Настя прищурилась.

— Лиза… он вообще способен прийти?

Я отвернулась к своему столу.

— Не знаю.

И это «не знаю» почему-то прозвучало хуже любого «нет».

Вечером я приехала домой раньше Вити.

Это было редкостью.

Обычно он возвращался первым — бросал ключи в вазочку у двери, шумел на кухне, открывал холодильник, делал вид, что он главный работник этой квартиры, и только потом спрашивал:

— Ты где была?

Сегодня квартира встретила меня тишиной. Той самой, от которой в груди начинает звенеть.

Я сняла пальто, разулась, повесила сумку на крючок и прошла в гостиную.

Викина дверь была закрыта.

Как всегда.

Я не смотрела на неё.

Я уже научилась не смотреть.

Поставила чайник. Достала из шкафа кружку. Включила свет над плитой.

И только когда вода начала шуметь, я позволила себе подумать о корпоративе.

Мне надо будет говорить Вите: «поехали со мной».

И я уже заранее слышала его голос.

Мне там что делать нечего.

Это твоя работа.

Ты взрослая, сама справишься.

А потом будет ещё что-нибудь — кусачее, острое, как мелкая щепка под ногтём.

Я знала.

И всё равно сказала себе: попробуй.

Потому что если не пробовать — мы так и останемся двумя людьми, которые живут в одной квартире и разговаривают о поставках и ремонтах, как соседи. Мы уже очень давно никуда вот так просто вместе не выбирались.

Витя пришёл около девяти.

Я услышала ключи, услышала, как он снимает куртку, как щёлкает выключателем в коридоре. Потом шаги — тяжёлые, уверенные.

Он вошёл на кухню, увидел меня и устало выдохнул.

— Привет, родная.

— Привет, — ответила я.

Он подошёл к холодильнику, открыл, достал воду, сделал несколько глотков прямо из бутылки.

— Ужин есть?

— Есть, — сказала я. — Паста. Я разогрею.

— Угу, — буркнул он и сел за стол.

Я поставила тарелку в микроволновку, нажала кнопку, и пока прибор гудел, собралась с духом.

Сказать надо было сейчас. Пока он не ушёл в телефон. Пока не устал окончательно.

— Вить, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас на работе корпоратив.

Он поднял глаза.

— И?

— По случаю контракта. Большого. Все будут. — я вдохнула, — я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Секунду он смотрел на меня так, будто я предложила ему сходить на лекцию по философии.

Потом усмехнулся.

— Мне что делать нечего, — сказал он спокойно, почти лениво. — Поедь, покажись и потом домой.

Я почувствовала, как внутри что-то опускается.

Но я попыталась держаться.

— Мне будет проще, если ты будешь рядом, — сказала я. — Это не долго. Это один вечер.

Витя откинулся на спинку стула.

— Лиза, — произнёс он с тем тоном, которым обычно объясняют очевидное ребёнку. — Ты взрослый человек. Тебе тридцать шесть. Ты переводчик. Что там сложного? Встала, улыбнулась, сказала «спасибо», поела салат — и домой.

Он говорил легко. Будто я просила какую-то глупость.

— Мне не хочется одной, — сказала я уже тише. — Я… не очень люблю такие вещи.

— Тогда не ходи.

— Я не могу не ходить, — ответила я. — Илья настоял. Все будут.

Витя прищурился.

— Настоял, — повторил он и выделил это слово так, будто оно было грязным.

Я замолчала на секунду, чтобы не сорваться.

— Если ты не поедешь, — сказала я, — тогда я буду с Настей.

Он усмехнулся.

— С Настей? — Витя хмыкнул. — С твоей… Настей.

Я нахмурилась.

— Что значит «с твоей Настей»?

Витя махнул рукой, будто отгонял муху.

— Настя твоя — тупоголовая дура, которая себе цену не сложит.

Я застыла.

Тарелка с пастой стояла на столе, пар поднимался тонкой струйкой, и всё это вдруг стало каким-то нереальным — как кадр, который остановили.

— Что? — переспросила я медленно. — С чего это вдруг?

Витя пожал плечами.

— А с того. — Он сказал это так буднично, как будто обсуждал погоду. — Раз одна до сих пор — значит, проблемы у неё явно. Нормальную бабу давно бы мужик забрал. А она всё прыгает. Ей просто внимание надо.

Я почувствовала, как у меня горят уши.

Не от стыда.

От злости.

— Ты сейчас серьёзно? — спросила я. — Ты взрослый мужчина, Вить. Ты правда так думаешь?

Он посмотрел на меня прямо.

— Я думаю так, как есть, — сказал он. — А ты не строй из неё святую. Она у вас там в офисе… — он поморщился, — крутится возле начальства, строит из себя незаменимую.

— Настя секретарь, — произнесла я сквозь зубы. — Она делает работу. И делает её лучше половины отдела.

— Ну да, — Витя усмехнулся. — Илья твой её за это гладит по головке.

Я вздрогнула.

— Илья не мой, — сказала я резко. — И ты прекрасно знаешь, что он женат. И что у него семья.

Витя наклонился вперёд, поставил локти на стол.

— Знаю я таких семейных, — сказал он с той же усмешкой. — Семейные до первого удобного случая.

У меня внутри что-то оборвалось — не громко, не драматично. Просто тихо.

Как нитка, которую долго тянули.

— Ты сейчас не про Илью говоришь, — сказала я. — Ты сейчас про себя говоришь. Про то, как ты видишь людей.

Витя резко выпрямился.

— Не переворачивай.

— А как мне это воспринимать? — я подняла руки, будто показывала ему пустые ладони. — Я попросила тебя поехать со мной. Просто поехать. Поддержать. А ты… — я выдохнула, — ты сначала обесценил мой вечер, потом оскорбил мою подругу, потом намекнул, что начальник мне что-то там…

— Я не намекал, — перебил он. — Я говорю: будь аккуратна. И всё.

— Быть аккуратной? — я усмехнулась, но это был злой звук. — В чём? В том, что я еду в ресторан с коллегами? В том, что меня подвозит человек, которому по пути? В том, что я вообще работаю?

Он посмотрел на меня холодно.

— Ты опять начинаешь, — сказал он. — Всё, Лиза. Не делай из мухи слона.

Вот оно.

Его любимое.

Не делай.

Не начинай.

Не драматизируй.

Как будто мои чувства — это каприз.

— Я не делаю, — сказала я тихо. — Это ты делаешь.

Витя оттолкнул тарелку с пастой чуть в сторону.

— Мне не нравится, что этот твой корпоратив для тебя важнее дома, — сказал он.

Я моргнула.

— Важнее дома? — повторила я. — Ты сейчас серьёзно? Я попросила тебя поехать со мной вместе. Это как раз про дом. Про нас. Про то, что мы… — я запнулась, потому что слово «мы» вдруг стало тяжёлым, — что мы вместе и мы семья.

Витя молчал секунду.

Потом сказал:

— Мы семья, Лиза. Но мне не надо играть в твою офисную жизнь.

«Играть».

Он опять сказал это слово так, будто моя работа — не работа, а хобби.

Я почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, старое.

Та самая усталость, от которой хочется лечь на пол и лежать.

— Вить… — я начала и остановилась.

Он смотрел на меня выжидающе, словно хотел, чтобы я признала ошибку. Сказала: «ты прав». Улыбнулась. Перестала быть неудобной.

А я вдруг поняла: если я сейчас проглочу — я опять буду жить по его правилам.

И мне стало страшно.

Потому что я слишком долго так жила.

— Ты не поедешь, — сказала я спокойно.

Витя пожал плечами.

— Нет.

— Хорошо, — я кивнула. — Тогда я поеду одна. Или с Настей. И знаешь что? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Не смей больше так говорить про людей, которых ты не знаешь. Настя не «дура». Настя — живой человек. И то, что она не замужем, не делает её хуже.

Витя усмехнулся, коротко, без радости.

— Ты прям защитница нормальности, — бросил он.

— Я защитница нормальности, — повторила я. — Нормальности, в которой женщина не обязана быть «забранной мужиком», чтобы считаться человеком.

Он уже почти отвернулся, но как будто передумал. Остановился в дверном проёме. И сказал — буднично, даже лениво, как говорят что-то «к слову», хотя целятся прямо в горло:

— А как ты думаешь… со сколькими женатыми мужиками твоя Настя спала?

Я не сразу поняла смысл. Слово «спала» ударило по ушам — грубо, липко.

— Что? — переспросила я автоматически.

— Я спрашиваю, — повторил Витя, не повышая голос. — Со сколькими. Она же у вас там… такая. Свободная. Яркая. Вся из себя.

У меня внутри поднялась волна — злость, отвращение, и что-то ещё, тяжелее злости.

— Какая разница вообще? — сказала я, и голос мой дрогнул, но я удержалась. — Это её дело. С кем спать, с кем не спать. Ты вообще слышишь себя?

Витя прищурился. И в этой секунде я увидела в нём не усталого мужа, не человека, который «загоняется», а того, кто умеет нажимать на больные точки — точно, безошибочно.

— А если она была со мной? — спросил он.

Я перестала дышать.

Не метафорически — буквально.

Как будто воздух из кухни исчез, и вместе с ним исчезли чайник, свет, тарелка с пастой. Всё сузилось до его лица и этой фразы.

— Что ты сказал? — выдавила я.

Витя пожал плечами, будто обсуждал не меня, а чью-то чужую жизнь.

— Я говорю: а если я скажу, что она со мной была — то тоже будет «неважно»? — он сделал паузу, наблюдая, как я стою, не моргая. — Вот, Лизонька. Это и есть двойные стандарты.

«Лизонька».

Он редко так называл меня. Обычно — когда хотел показаться мягким, когда хотел, чтобы я почувствовала себя маленькой и виноватой.

Только сейчас это звучало как издёвка.

— Ты… — я не могла подобрать слово. У меня во рту стало сухо, будто я проглотила песок. — Ты это сейчас серьёзно говоришь?

Он посмотрел на меня спокойно.

Слишком спокойно.

— А ты что, не понимаешь? — сказал он. — Ты защищаешь её, потому что она твоя подружка. А если вдруг окажется, что «твоя подружка» лезла в чужие семьи, в твою — тогда как? Тогда ты тоже скажешь: «её дело»?

Я стояла, и мне хотелось сделать что-то простое, физическое: схватиться за стол, за спинку стула, чтобы не упасть. Потому что тело уже реагировало быстрее головы.

— Ты мне сейчас намекаешь… или признаёшься? — спросила я еле слышно.

Он усмехнулся.

— Я тебе показываю, как работает твоя логика, — сказал он.

Он оставил мне не факт — он оставил мне грязь.

Оставил так, чтобы она начала расползаться по голове, по памяти, по всем моим «я ему верю» и «он бы не мог».

Я открыла рот, чтобы сказать что-то — крикнуть, ударить словами, спросить напрямую, потребовать правду.

Но из меня не вышло ничего.

Только воздух — короткий, рваный вдох.

Витя посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас сломаюсь и начну плакать. Или начну оправдываться. Или, как всегда, сглаживать.

Я не сделала ни того, ни другого.

Я просто стояла.

Он взял бутылку воды, сделал глоток и бросил, уже уходя:

— Ладно. Делай как хочешь.

И вышел из кухни, оставив меня с его «а если» — которое не было вопросом. Оно было ножом, который он воткнул и ушёл, чтобы я сама решала, насколько глубоко он вошёл.

Я не помню, как вышла из кухни.

Только помню, что ноги сами понесли — в коридор, за ним. Будто если я останусь там, среди тарелок и остывающего ужина, эта его фраза окончательно прирастёт ко мне кожей.

Витя был уже у спальни. Снимал часы, бросал их на комод — металлический стук прозвучал слишком громко.

— Вить, — сказала я. Голос получился странный. Слишком ровный для того, как внутри всё дрожало. — Это что такое было сейчас?

Он не обернулся сразу. Потянулся к пуговицам рубашки, расстёгивая одну за другой — привычно, уверенно.

— Что именно? — спросил он наконец, не глядя.

Я почувствовала, как горло снова сжимается.

— «А если она была со мной». — Я проговорила это медленно, по слогам. Чтобы он услышал. Чтобы я сама услышала и не сошла с ума, решив, что мне показалось. — Ты это зачем сказал?

Он наконец повернулся. На лице — усталость и что-то ещё: раздражение от того, что я не «проглотила» и пошла следом.

— Лиз, — протянул он и закатил глаза. — Да пошутил я.

Я моргнула.

Слово «пошутил» было настолько не на месте, что в голове на секунду стало пусто.

— Пошутил? — переспросила я. — Это шутка у тебя такая?

— Да, — сказал он, и голос его звучал спокойно, даже чуть снисходительно. — Шутка. Я просто показал тебе, как это работает.

— Как что работает? — я стояла в дверном проёме, и мне казалось, что если я сделаю шаг внутрь спальни, я окажусь в каком-то другом мире, где всё можно назвать «шуткой».

Витя вздохнул — демонстративно, как человек, которому приходится объяснять очевидное.

— Лиза, — сказал он, — когда дело тебя не касается, ты думаешь иначе. Всё. Я тебе это и показал. Вот ты говоришь: «какая разница, с кем она спит, это не моё дело». А я тебе показал: если вдруг это станет твоим делом, если тебя это коснётся — ты уже не такая правильная. Ты уже не скажешь «неважно».

Он говорил ровно, логично, почти красиво. Как будто у него был подготовленный тезис. Как будто это не удар, а лекция.

У меня внутри поднималась злость — горячая, вязкая.

— Подожди, — сказала я, и голос дрогнул. — Ты не показал. Ты меня… — я запнулась, потому что слово «уколол» было слишком мягким, — ты меня ударил этим. Нарочно. И сейчас называешь это «показал».

Витя пожал плечами.

— Ну а как иначе до тебя донести? — сказал он. — Ты же не слышишь.

— Что я не слышу? — я повысила голос, и сама удивилась, как он сорвался. — Что ты имеешь право оскорблять людей? Что ты имеешь право… — я стиснула пальцы, — кидать мне такие фразы, а потом говорить «пошутил»?

Он посмотрел на меня холодно.

— Ты опять истеришь, — сказал он.

И это слово, как всегда, легло поперёк горла.

— Я не истерю, — выдохнула я. — Я спрашиваю: ты мне изменил?

Он усмехнулся — коротко, без тепла.

— Господи, — сказал он. — Вот сразу видно: коснулось. Сразу видно, как у тебя «неважно» превратилось в «скажи правду».

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Не потому что я поверила ему. А потому что он уходил от ответа так ловко, что я начинала сомневаться в собственной нормальности.

— Это не про «коснулось», — сказала я тихо. — Это про то, что ты сказал. Ты не имеешь права так… играть.

— Играть? — Витя поднял бровь. — Лиз, это ты играешь. Ты строишь из себя правильную, а потом начинаешь выпытывать.

— Я не строю, — я сглотнула. — Я просто… я просто хочу понимать, что происходит в моей жизни.

Он сделал шаг ко мне — не агрессивный, но давящий. Он всегда так делал: подходил ближе, занимал пространство.

— В твоей жизни происходит то, что ты опять всё раздула, — сказал он тихо. — Я пошутил. Я показал пример. Всё.

Я стояла и смотрела на него, пытаясь поймать в его лице хоть что-то — раскаяние, вину, хоть тень того утреннего «прости, я загоняюсь». Но там было только раздражение и уверенность.

И ещё… какая-то опасная лёгкость.

Как будто он правда мог бросить в меня эту грязь и уйти дальше по делам.

— Ты понимаешь, что теперь я не могу просто… — я махнула рукой, не находя слов. — Что теперь это во мне?

— Это твои проблемы, — отрезал Витя. — Хочешь — неси. Не хочешь — выбрось. Я не обязан отвечать за то, как ты воспринимаешь.

Я застыла.

От этой фразы пахнуло чем-то очень знакомым. Маминым. Тем самым «сама виновата», «сама накрутила», «сама придумала».

Я вдруг почувствовала, как в коридоре тянет холодом — будто окно приоткрыли. Но окна были закрыты. Просто мне стало холодно изнутри.

Я посмотрела мимо Вити — в коридор, туда, где закрытая дверь Викиной комнаты. Белая, неподвижная.

Иногда мне казалось, что жизнь после Вики — это тоже такая дверь. Ты её закрываешь, чтобы не выло внутри, но за ней всё равно слышно.

Витя устало провёл рукой по лицу.

— Лиза… — он говорил так, будто я опять требую невозможного. — Я не был с ней. Довольна?

Я замерла.

Слово «довольна» прозвучало как плевок.

— Ты понимаешь, что это не нормально вообще? — спросила я.

— Вот опять, — Витя махнул рукой. — Всё. Я устал. Мне завтра рано вставать. Давай не будем.

Он повернулся, сел на край кровати и начал стягивать носки, демонстрируя, что разговор закрыт. Как файл. Сохранить и выйти.

Я стояла ещё секунду.

Потом медленно развернулась и пошла обратно. Как странно устроена близость: ты живёшь с человеком двенадцать лет, а в один вечер вдруг понимаешь, что он способен назвать твою подругу «тупоголовой дурой» так же легко, как «дай соль». Сказать, что спал с ней, потом также легко сказать, что пошутил.

Я стоял, смотрела в окно и у меня дрожали руки. Витя смог вывести меня из равновесия.