ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

Лиза

На корпоратив я так и не пошла.

Сначала я честно пыталась убедить себя, что «да ладно, соберусь, выпью таблетки, накрашусь — и никто не заметит». А потом утром в день праздника я проснулась с тяжёлой головой и ломотой в теле, как будто меня всю ночь били изнутри — аккуратно, по суставам, по вискам.

Температура была невысокая, но мерзкая — такая, когда вроде бы не умираешь, но жить нормально не получается. Я встала, дошла до ванной, посмотрела на себя в зеркало и поняла: вот сейчас я влезу в платье, улыбнусь кому-то — и меня просто вывернет, не от болезни даже, а от того, что я всё время себя заставляю.

Я написала Насте коротко:

«Я, кажется, свалилась. Температура. Не приду. Прости.»

Она ответила почти сразу:

«Лиза, иди лечись. Я знала, что ты сорвёшься. Илье скажу. Не геройствуй.»

Я не стала спорить.

Илье Константиновичу тоже написала — сухо, по делу. Он ответил так же сухо и по делу:

«Лечись. Отдыхай.»

И вот эти два слова — «лечись» и «отдыхай» — звучали в голове странно. Потому что отдыхать я не умела. Я умела только выпадать из жизни, когда организм ставил меня на место.

В итоге я взяла больничный. Два дня почти не вставала, спала кусками, пила чай, таблетки, слушала, как за стеной у соседей кто-то постоянно что-то чинит. В квартире было тихо, и тишина, как всегда, была двусмысленной: вроде бы спокойствие, а вроде бы ты просто одна со своими мыслями.

Сегодня температура уже ушла, но слабость осталась. Горло саднило, нос был заложен, и я ходила по квартире в шерстяных носках, будто это могло меня защитить.

И именно сегодня вечером у нас был ужин в ресторане.

Тот самый, который мама ждала так, как будто это не просто ужин, а экзамен на «нормальную семейную жизнь».

Мама позвонила с утра, как по расписанию — ровно в девять тридцать. Я в этот момент сидела на кухне с чашкой тёплого чая и смотрела на окно, за которым город был серым и мокрым, но уже не таким холодным.

— Лиза, — сразу начала она, без приветствия, — платье ты выбрала?

Я закрыла глаза на секунду.

— Доброе утро, мам.

— Доброе, доброе, — отмахнулась она голосом. — Платье?

— Да, — сказала я. — Есть платье.

Она оживилась, я это услышала даже без видео.

— Какое?

— Изумрудное.

— О-о, — протянула мама с таким удовольствием, будто это она его купила.

— Вот. Нормальный цвет. Женственный. Не этот твой серо-бежевый офис.

Я улыбнулась уголком губ. Мама ненавидела всё, что не «ярко» и не «нарядно».

— Я, кстати, подстриглась, — продолжила она, не дожидаясь моей реакции.

— Представляешь? Мне так легче. И вообще… жду вечера.

— Мама, ты куда-то торопишься? — спросила я, пытаясь перевести разговор в нормальное русло.

— Лиза, там люди будут. Семья. Надо выглядеть статусно. Я же не девочка какая-то. Я же мать.

Я услышала, как она ходит по квартире — у неё это всегда слышно: каблуки, щёлк-щёлк. Даже дома.

— А Яна звонила, — сказала мама неожиданно мягче. — Я так и не поняла: прилетают они или нет. Ты с ней говорила?

Я отпила чай и почувствовала, как горло неприятно щиплет.

— Она мне писала, — ответила я. — Сказала, что работы много. Пока ничего точно.

Мама фыркнула.

— Работы у неё много… — протянула она с тем тоном, который означал: я всё понимаю, но говорить не буду прямо. — У всех работы много, Лиза. Но семья же… Ты скажи ей, пусть всё-таки прилетает. Хоть на пару дней. Ты же скучаешь по Димке.

Я скучала.

И именно поэтому мне было страшно снова впускать их в свою жизнь. Потому что скучать на расстоянии проще, чем потом переживать отъезд.

— Я ей напишу, — сказала я.

— Напиши, — мама помолчала и вдруг добавила: — Ты как? Не заболела опять? Голос у тебя какой-то…

Я усмехнулась.

— Уже заболела. Два дня на больничном.

— Господи, — мама сказала это так, будто я лично решила испортить ей праздник. — Только не вздумай сегодня слечь.

— Я не слягу, — ответила я спокойно. — Температуры нет. Просто слабость.

— Ну смотри, — предупредила она. — Виктору тоже не понравится, если ты опять…

Она не договорила. Но я услышала, что именно она имеет в виду: «если ты опять начнёшь со своим настроением».

— Мам, — сказала я ровно, — всё нормально.

— Вот и хорошо, — тут же оживилась она. — И не забудь: волосы уложить. И губы. Ты бледная всегда, тебе надо ярче.

Я чуть не рассмеялась. У мамы любая проблема решалась помадой.

— Хорошо, — сказала я. — Прекрати учить уже меня мам, начинает злить, вот правда.

— Ладно, — она сменила тон на деловой. — Я поеду пораньше, чтобы не опоздать. И Диане позвоню — она у вас вечно как из коробки, а пусть хоть раз нормально оденется. Всё, целую.

— Целую, мам.

Она сбросила. А я осталась с тишиной и своим чаем.

И с ощущением, что вечер будет важнее, чем я хочу это признавать.

Витя позвонил через пару часов.

Я как раз пыталась поесть что-то нормальное — не чай и не сухари, а хотя бы суп. Аппетита не было, но я знала: если не поем, к вечеру меня укачает в машине.

Телефон завибрировал на столе. На экране — Витя.

Я взяла трубку.

— Да.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он сразу. Голос у него был спокойный, даже мягкий — не «деловой», не раздражённый. — Таблетки пила?

Я прислонилась плечом к кухонному шкафу, как будто мне нужно было держаться.

— Пила, — сказала я. — Уже лучше.

— Горло?

— Нормально. Саднит, но жить можно.

Он помолчал секунду. Потом спросил чуть тише:

— Слабость есть?

— Есть.

— Я заеду после работы, — сказал он. — Рано не обещаю, но заеду. Если что-то надо — напиши.

— Вить, мне ничего не надо, — я сказала это автоматически и тут же поймала себя: я всегда так говорю.

— Лиз, — он вздохнул. — Не начинай. Просто скажи, если надо.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взглядом всплыло то утро после его «шутки».

Точнее, не утро. Следующий день.

Он тогда зашол домой. С пакетами из моей любимой кафешки — той самой, где я всегда беру сырники и кофе с корицей, и огромным букетом белых тюльпанов, который он держал так, будто это не цветы, а доказательство его глупости.

Я помню, как открыла дверь и сначала просто стояла, не понимая, что вижу. Витя выглядел не победителем и не «правым». Он выглядел растерянным. И даже немного испуганным.

— Я… — начал он тогда, и голос был непривычно живой. — Я ляпнул. Я сам не понял, зачем. Прости.

Я молчала.

Он протянул пакет.

— Завтрак. Твой.

А потом добавил быстро, как будто боялся, что я сейчас захлопну дверь:

— Я не стал бы тебе изменять, Лиз. Никогда. И играть так грязно — тоже. Это… не про меня. Я просто… — он сжал челюсть, — я иногда говорю, не думая.

Я смотрела на него и пыталась понять: я верю или я просто хочу поверить, потому что иначе мне придётся рушить внутри целый дом.

— Если бы я разлюбил, — сказал он тогда, — я бы поговорил. Мы бы подали на развод. Но грязи в семье я бы не допустил. Я не такой.

«Я не такой».

Я помню, как внутри у меня всё равно оставалась заноза — потому что «не такой» человек не бросает в жену фразу «а если она была со мной» просто ради урока. Но я видела его букет, его сырники, его виноватое лицо, и… мне было проще обнять, чем продолжать стоять в дверях на холоде.

Я тогда кивнула. Села на кухне, молча развернула пакет. Он сел напротив. Смотрел, как я ем, будто проверял: живы ли мы ещё.

А потом я сказала ему, уже тихо, но очень точно:

— Ещё раз так пошутишь — я сама тебе больно сделаю. Понял?

Он поднял руки, как будто сдаётся.

— Понял, понял, — сказал он быстро. — Всё. Больше не буду. Клянусь.

И в тот момент я ему поверила. Не на сто процентов — такого у меня уже не было ни к кому, — но достаточно, чтобы продолжать.

Сейчас, когда он спрашивал по телефону про таблетки, у меня в груди опять возникло это двойное: тепло и тревога.

— Я напишу, если что, — сказала я наконец. — Ты на работе?

— Да. Выходные закончились, — он попытался пошутить, но осторожно. — Вечером всё в силе? Ресторан?

— В силе.

— Платье готово?

Я усмехнулась.

— Готово.

Он помолчал, потом сказал:

— Я хочу, чтобы сегодня всё было нормально. Чтобы… — он не договорил. — Ладно. Я поеду дальше. Напиши, если станет хуже.

— Хорошо.

Мы отключились.

Я поставила телефон на стол и вдруг поняла, что я устала ещё до вечера.

Не от болезни.

От того, что в нашей семье «нормально» — это не состояние, а цель, которую надо добывать, как будто это контракт.

Мы правда решили дать себе шанс.

Это решение не было красивым. Не было такого, чтобы мы взялись за руки и сказали: «с сегодняшнего дня всё иначе». Ничего не меняется так.

Это было скорее: давай попробуем не ломать то, что ещё держится.

Мы говорили об этом ночью, когда я уже почти поправилась, а он лежал рядом и долго молчал, глядя в потолок.

— Лиз, — сказал он тогда. — Мы же… можем ещё попробовать.

Я не сразу поняла.

— Что попробовать? — спросила я тихо, хотя внутри уже знала.

Он повернул голову.

— Ребёнка, — произнёс он просто.

Я почувствовала, как у меня пересохло во рту.

Слово «ребёнка» всегда было у нас как стекло: если взять — можно порезаться.

— Ты уверен? — спросила я.

— Я не знаю, что такое «уверен», — ответил он честно. — Я знаю, что если мы не попробуем, мы потом… — он сжал губы, — мы потом точно развалимся. А я не хочу.

— Я тоже не хочу, — сказала я.

И это была правда. Я не хотела разваливаться. Не потому, что «надо держать брак». А потому, что у меня уже было слишком много потерь, и я устала терять.

Мы долго молчали. Потом Витя сказал:

— Давай без обещаний. Просто врачи, анализы, всё как надо.

Я кивнула.

И в этом «всё как надо» мне вдруг стало чуть спокойнее. Потому что Витя умел делать «как надо». Он умел держать структуру. И, возможно, именно это нам сейчас было нужно — не романтика, а структура. Чтобы не утонуть в эмоциях.

***

К вечеру я почти пришла в себя.

Слабость оставалась, но я уже могла стоять у зеркала и краситься, не ощущая, что вот-вот упаду.

Платье висело на дверце шкафа — изумрудное, плотное, с мягкими складками. Оно не было вызывающим, не было «красным ковром». Просто красивое, взрослое платье. Витя помогал выбирать — ходил со мной по магазину, ворчал, но в итоге смотрел внимательно.

Я уложила волосы, сделала вечерний макияж — чуть темнее глаза, ровная линия, помада не слишком яркая. Посмотрела на себя и увидела женщину тридцати шести лет, которая старается выглядеть так, будто у неё всё под контролем.

Это всегда было моё главное умение.

Витя приехал домой около семи. Принёс мне апельсины и ещё какую-то ерунду «на всякий случай».

— Ну что, — сказал он, заходя в спальню и оглядывая меня. — Красиво.

И в его голосе не было привычного «ну нормально». Было настоящее одобрение.

— Спасибо, — сказала я.

Он переоделся быстро — тёмный костюм, рубашка, часы. Волосы пригладил. Пахнул дорогим парфюмом, который он надевает только по особым случаям.

Мы стояли рядом у зеркала, и на секунду это выглядело так, будто у нас правда всё хорошо.

Я не стала проверять эту картинку. Просто позволила ей быть.

— Готова? — спросил он.

— Да.

— Мама уже, наверное, на иголках, — усмехнулся он.

— Она с утра на иголках, — ответила я.

Он подошёл ближе, поправил мне плечо платья — аккуратно, почти нежно.

— Лиз, — сказал он тихо. — Сегодня без… — он не договорил.

— Без, — кивнула я.

Мы оба понимали, что это значит: без прошлых разговоров, без колкостей, без того, что легко ломает вечер.

Мы вышли из квартиры, закрыли дверь. Я машинально посмотрела на вазочку для ключей, на обувницу, на маленький коврик — всё на месте. Всё как всегда.

И всё равно у меня внутри было ощущение, будто я выхожу не просто из квартиры, а из какого-то состояния.

В машине Витя включил тихую музыку и ехал аккуратно, без рывков. Город за окнами светился огнями — мокрые дороги отражали всё, как зеркало. Я смотрела на эти отражения и думала: иногда жизнь тоже отражает чужое. Ты смотришь и думаешь — это настоящее, а это просто свет.

— Ты точно нормально? — спросил Витя, не отвлекаясь от дороги.

— Да, — ответила я. — Если станет плохо, я скажу.

Он кивнул. И больше не спрашивал.

Ресторан был действительно дорогой. Не в смысле «золото и пафос», а в смысле: ты заходишь — и сразу чувствуешь, что здесь всё рассчитано на красивую картинку. Мягкий свет, спокойная музыка, высокий этаж. И вид — на город, который отсюда казался тише, чем он есть на самом деле.

Мы подъехали, Витя припарковался, обошёл машину и открыл мне дверь — жест старомодный, но в этот момент почему-то приятный.

Я вдохнула холодный воздух, почувствовала, как платье слегка тянет на плечах, как каблуки уверенно стоят на асфальте.

У входа нас встретил администратор, улыбнулся профессионально и спросил фамилию.

— Караев, — сказал Витя.

Нас провели внутрь. Я услышала гул голосов — негромкий. Людей действительно было немного. Это не банкет. Это не толпа. Это маленькая компания, почти семейная.

Я увидела маму первой — она сидела у окна, в новом платье и с действительно свежей стрижкой, и выглядела так, будто этот вечер для неё важнее, чем для меня. Рядом — младший брат Вити, Лёша, высокий, чуть небрежный, с той лёгкостью в лице, которая бывает у людей, которые ещё не успели устать от жизни. Его жена Диана — тонкая, ухоженная, с идеальными ногтями и взглядом, в котором всегда чуть-чуть оценки.

Чуть дальше — Клим и Олеся. Клим — наш старый друг семьи, из тех, кто умеет шутить так, что всем становится легче. Олеся рядом с ним всегда выглядела спокойной и собранной.

Места были накрыты красиво, но без лишнего. Бокалы уже стояли. Вода. Закуски.

Я сделала шаг вперёд — к их столу.

И именно в этот момент поймала себя на том, что сердце стучит чуть быстрее.

Не от волнения перед людьми.

А от того, что я не знаю, каким будет этот вечер на самом деле.