Глава 16

АЛЕКСАНДР

Сижу в кресле с высокой спинкой, вытянув ноги, в руке моей слегка подрагивает газета. Дарья недавно принесла мне чай, зачем-то разбавив крутой кипяток до состояния безвкусной прохладной жижи. Я смотрю на кружку, но не пью. Мне даже это лень. И шевелиться не хочется.

Дарья сидит напротив, на диване, откинувшись на атласные подушки: они здесь появились не так давно и по ее желанию. На коленях невесты лежит планшет, а рядом — папка с тисненым логотипом свадебного агентства. Даша говорит, говорит, говорит... Ее голос ровный и красивый, но… выверенный, как грамотный чертеж. Он заполняет собой пространство моей стерильной гостиной, но до меня доносятся лишь обрывки ее фраз.

—… так что флорист предлагает для центральных столов пионы и гортензии, но я все же склоняюсь к орхидеям, изысканность и элегантность нам ведь подходят больше. Саш, как думаешь?

Поднимаю на нее отстраненный взгляд. Дарья смотрит на меня, ожидая ответа. Аа… какой вопрос она только что задала? Про цветы? Да мне-то какая разница?

— Орхидеи, — соглашаюсь я, будто ловлю каждое ее слово. — Безусловно.

Она удовлетворенно кивает и делает пометку. Ее маникюр безупречен. Прическа всегда идеальна. Мне кажется, Дарья даже просыпается уже вот такой… Прекрасной.

— Дегустацию перенесли на среду. Кажется, я не успела тебе рассказать, шеф-повар будет лично. И кондитер, — это слово особенно царапает мой слух. — Нам нужно выбрать торт, ты строго сказал, что хочешь поучаствовать. Я отобрала три варианта: ванильный с ягодным курдом, шоколадный с трюфельной начинкой и что-то экзотическое с маракуйей и лемонграссом. Твое мнение?

Ее слова сталкиваются в воздухе с другим воспоминанием. Бодрым и живым: «Ма-ам! А можно мне эклер?»

Я чувствую, как сжимаются мышцы челюсти. Там мой сын, возможно, сейчас уплетает самые вкусные на свете эклеры, а я здесь. Как павлин. Сижу и выбираю безвкусное «что-то с лемонграссом». Потому что там я нафиг никому не нужен. Как мне этот трюфельный торт от мишленовского шефа.

— Саш?

— Шоколадный, — выдавливаю я. Мне становится противна сама мысль о еде. Особенно о пирожных и тортах! — Я пропущу дегустацию. Давай сама.

— Я так и думала, — улыбается она, и в ее улыбке нет тепла. И в глазах нет. Есть лишь удовлетворение от правильно составленного прогноза. Говорю же, она знает меня чересчур хорошо. — Тогда перейдем к плану фотосессии. Фотограф прислал мудборд…

— Это болезнь какая-то? — я начинаю раздражаться. Сворачиваю газету.

— Са-ааш, — Дарья закатывает глаза. — Это доска настроения. Визуальное отображение концепции. Ну, то есть… Цвета, текстуры, изображения.

— Коллаж, что ли?

— Ну да.

— Так бы сразу и сказала. Мудборд какой-то.

Мне хочется встать и уйти.

Она продолжает распинаться о локациях, ракурсах, о «естественных моментах», которые будут тщательно поставлены и отсняты. А я снова вижу его. Расстроенный, встревоженный голос и щупленькая фигурка у фонтана. Как маленькие пальцы вцепились Свету. «Пошли, ну пожалуйста…» Лицо сына, искаженное неприятием меня.

—… и ты еще хотел внести изменения в последнюю редакцию брачного контракта. Какие-то мелочи по разделу активов. Юристы ждут нашего фидбека. Точнее, твоего.

Ее голос становится просто фоновым шумом, гудением дорогой акустической системы. Я уже не слушаю. Я снова там, в парке.

«Если это мой папа, то он мне не нужен».

Острота, с которой это режет изнутри, застает врасплох. Я привык к боли, которая приходит с риском сделки и потерей крупных сумм. А эта — другая. Она тупая и безысходная. И от нее нет спасительного гнева. Только стыд и чувство своей неполноценности.

— График примерок тоже утвержден, — издалека доносится до меня голос Даши. Она откладывает планшет и смотрит на меня. Ее взгляд становится пристальным. — Саш?

Я медленно возвращаюсь в комнату, где воздух и то тщательно профильтрован.

— А?

— Ты опять где-то не здесь.

Эта констатация раздражает. Потому что Дарья права.

— Устал, — уточняю я, тянусь за телефоном, но ничего в нем не проверяю, просто кручу между пальцами.

Невеста поднимается и приближается мягкой бесшумной походкой по ковру.

— Ты всегда устал, — произносит она без упрека. Это просто констатация факта: факта о нашей жизни.

Она останавливается передо мной и берет мою руку, и пальцы такие прохладные и гладкие... Идеальное прикосновение не обжигает, не цепляет, не требует. Оно просто есть. Как вода в кране: не холодная и не горячая. Я смотрю на наши соединенные руки. Ее — миниатюрная и ухоженная, с красным маникюром. Моя — крупная, с проступающими венами. И все жду, когда же во мне что-то дрогнет. Хоть что-то. Ну хоть капля тепла или благодарности, хоть маленькая искра того дикого оглушительного влечения, что было когда-то со Светой.

Но в душе замерзает тишина. Мертвая ледяная пустота. Как в дорогом холодильнике, который тихо гудит, старается, но ничего не охлаждает, потому что внутри ничего нет. И Даша чувствует это. Я вижу по едва заметному прищуру и легкому напряжению вокруг ее губ. Она слишком умна, чтобы не понимать очевидного: между нами в эту секунду простирается не просто моя усталость, а настоящая трещина, глубокая и молчаливая. Дарья пытается ее игнорировать, залатать правильными жестами и словами. А я… я просто делаю вид, что ее не существует. Потому что не знаю, что теперь с ней делать.

Дарья наклоняется и целует меня. Нежно, уверенно. Ее губы мягкие и пахнут… малиной. Да-да, малиной, напоминающей о нашей первой встрече со Светой.

Я все еще пытаюсь почувствовать что-то. Этот идеальный поцелуй должен вернуть все на круги своя, он должен согреть, пробудить и соединить, но… ничего не выходит.

Я не отстраняюсь, но и не отвечаю. Мои губы неподвижны. Теперь я просто жду, когда эта пытка закончится.

Невеста на секунду замирает, потом очень медленно отдаляется. Ее глаза сканируют меня, от взгляда пробирает насквозь, и в нем сквозь идеальный лоск наконец пробивается что-то живое и реальное: удивление, за которым уже прячется обида.

Дарья отступает на шаг, больше не касаясь меня, и тишина в комнате становится оглушительной. Гораздо громче, чем все слова о цветах, тортах и фотографиях для общественности.

Мне не нравится притворяться: когда-то это станет бесполезным. Но и говорить об этом сейчас невыносимо. Так мы и стоим. По разные стороны трещины, которая уже разошлась до размеров небольшого оврага.