Глава 35

СВЕТЛАНА

Я сижу у окна в гостиной в кресле. Очень стараюсь дышать ровно, но не выходит — напряжена как струна, потому как жду подвоха. И колкостей, и оценивающего сверху вниз взгляда, и ледяного тона, от которого раньше хотелось вжать голову в плечи. Саша медленно топает к столу — помогает отцу донести кружки. Петр Андреевич не так давно выписался, он пытается казаться бодрым, но даже я вижу, что ему пока тяжеловато. А от помощника к сегодняшней встрече отец Саши отказался напрочь.

Наше приветствие вышло довольно сухим.

Мужчина приближается тяжелой походкой, ставит чашки в центр стола и медленно опускается на диван. Я гляжу на него украдкой. Да, он постарел. Лицо как-то заострилось, осунулось; руки, лежащие на коленях, кажутся слишком хрупкими, а пальцы — тонкими. Зато его взгляд все тот же — острый, пронзительный, как у хищной птицы. Он осматривает комнату, словно проверяет, все ли на своих местах после его отсутствия, и его взгляд на мгновение задерживается на мне. Я непроизвольно выпрямляюсь и расправляю плечи.

— О! — радостно реагирует сын, отрываясь от почти собранного пазла. — Чай! А мы пирожные как раз принесли! Это мама сама в кафе делала. Они мои любимые!

Володя, пока складывал картинку, сосредоточенно притих у меня на коленях. А теперь он смотрит на еще незнакомого дедушку с интересом в глазах: Саша много чего интересного рассказал сыну про Петра Андреевич.

— А правда, что вы раньше велосипеды чинили для папы? — с интересом осведомляется Володя и тянется к чашке.

— Правда-правда, — участливо отвечает Петр Андреевич. — Я могу и твой велосипед починить. Кстати, ты можешь меня называть Петя, если хочешь.

— А у меня пока нет велосипеда….

— Как это? — «Петя» вскидывает удивленный взгляд, обжигая меня. — У мальчика нет велосипеда?!

— Он не очень любит кататься, — поясняю я твердо.

— А что есть мальчишки, которые не любят кататься?!

Его глаза, кажется, сейчас выскочат из орбит.

— Есть, — настойчиво отрезаю я. Все же сложно с ним. Очень сложно.

— Мам, — как ни в чем не бывало заявляет сынок. — Это я раньше не любил. А сейчас у нас один мальчик — он новенький — в сад на велосипеде приезжает. Я тоже так хочу!

— Э-эх! — мужчина шлепает себя по колену. — Подарит тебе деда Петя велосипед, не боись! Ты вон, давай на пирожные налетай. Твои любимые, говоришь?

Но Володю уговаривать не надо, он уже сидит с набитым ртом, к чаю и не притрагивается!

— Угу! — мычит сын.

Саша тоже спокойно поддерживает разговор, и, выходит, что я одна настороженно молчу, пристально за всеми наблюдая. Володя в итоге заявляет, что ему со мной сидеть неудобно, и он хочет свое отдельное место, хотя изначально сам уселся мне на колени: значит, уже привык к новому человеку.

В уголках губ морщинистого рта появляются складочки-морщинки, а в глазах — радостные искорки.

Бледная, с синеватыми прожилками рука, очень медленно и аккуратно помогает Володе разместиться на диване: рядом с дедушкой. Я должна признать, что прикосновения Петра Андреевича к внуку очень бережные.

— А я согласен, — удивляет «Петя», и голос… голос его совсем не громкий и не властный, как я привыкла. Он необычайно тихий и немного хрипловатый. — Это действительно очень вкусное пирожное. Света, нет слов, великолепно. Саша упоминал, что у тебя свое кафе…

Это он так меня в разговор втягивает? Я бы с радостью помолчала.

— Да, — нехотя киваю. — Рада, что вам понравились.

Володя, явно почувствовав себя свободнее, громко отхлебывает чай, отставляет в сторону кружку и вытирает рот рукавом лонгслива. Терпеть не могу, когда он так делает, и никак не могу отучить. С трудом сдерживаюсь, чтобы не щелкнуть себя по лбу.

— Ха-ха! — вдруг смеется Петр Андреевич. Я не понимаю, что так его развеселило. — Санька тоже так делал в детстве. Ну вот точно так же!

И копирует движение Володи. Мужчины смеются, и даже я слегка смягчаюсь. Странно, раньше бы Петр Андреевич постарался меня уколоть, поставить в неловкое положение, а теперь разговорить пытается.

— А ты сильно болел? — вдруг спрашивает Володя с детской непосредственностью. — Папа мне рассказал, что ты в больнице лежал и тебе уколы делали.

Петр Андреевич моргает.

— Немного…

— Ооой, я не люблю уколы, — Володя морщится. — Это бее!

— Еще какое «бе», — дед кивает. И добавляет, глядя куда-то в пространство: — У меня от них до сих пор все болит.

Перт Андреевич не торопясь делает глоток.

И тут происходит что-то невероятное. Володя осторожно, одним пальцем, трогает запястье дедовой руки, с тонкой кожей и прожилками.

— У моего друга в садике у дедушки тоже такая кожа на руках. Он говорит, это потому что он много знает и много умеет. И руками много всего делает. А это правда?

Я вижу, как кадык Петра Андреевича дергается, а недоуменный взгляд прилипает к лицу внука. Мужчина как будто впервые видит Володю. Не просто ребенка, а целую вселенную с кучей вопросов и своим мнением.

— Не знаю, правда ли, — выдает он ошарашенно, и голос его звучит глубже, задумчивее. — Но прожил я, пожалуй, много.

— А почему ты никогда не приезжал с папой? — спокойно уточняет сынок. — Ты не хотел меня видеть? У нас дома классно! И пахнет булочками!

Саша сидит рядом, и я вижу его лицо. Он наблюдает за общением деда и внука очень пристально, периодически вклиниваясь в разговор.

— Конечно хотел, Володь, — убеждает Саша сыночка. — Но дедушка то в больницу попал, то на работе проблемы были. Не удавалось никак.

— Ааа, — с пониманием тянет сын. — Ладно.

Петр Андреевич не спускает глаз с внука, взгляд его непривычно мягок.

— А что ты любишь делать, Володя?

— Корабли строить! — сразу оживляется сын. — Из всего! Из диванных подушек, из коробок… Папа говорит, ты на настоящих больших кораблях плавал? Правда? Расскажи!

И вот тогда я вижу… это. Что-то отступает в глазах Петра Андреевича. Старая, вечная стена трещит и осыпается. Взгляд деда теряет остроту, становясь далеким и теплым.

— Пла-авал, — тянет он. И вдруг поднимает глаза на Сашу. — У тебя… у тебя наверху, в кладовке должна быть та модель. Помнишь, фрегат?

Саша замирает, потом медленно кивает, пораженный.

— Кажется… да. Ему уже столько лет, я думал, ты его давно выбросил.

— Принеси, — просит дед. Не приказывает, а именно просит. Это удивительно.

Пока Саша копается в кладовке, Володя забирается с ногами к деду на диван, устраиваясь рядом, как равный. Они уже вовсю обсуждают, какие бывают пираты. Петр Андреевич, к моему изумлению, ведет себя не как строгий генерал, а как старый капитан! Стоооолько рассказал историй!!! Он вспоминает о парусах, о звездах, по которым раньше ориентировались. Володя слушает, разинув рот, и тут же объявляет, что диванные подушки — это айсберги, а ковер — бурное море.

Невероятно!

Когда Саша возвращается с пыльной картонной коробкой огромных размеров, дед и внук уже вовсю играют. Володя кричит: «Дед Петя, спасайся, акула!», а Петр Андреевич, забыв про свою бледность и слабость, снимает с ноги домашний тапочек и делает вид, что отбивается от морского хищника. Я смеюсь в голос! На лице дедушки теперь появляется незнакомое, новое для меня выражение. Счастливое, живое, немного робкое.

Мы с Сашей смотрим на них, и я не могу поверить! Слезы наворачиваются на глаза, но это слезы такого облегчения, такой радости, что дух захватывает. Саша молча берет мою руку и крепко сжимает. Его ладонь теплая и чуть влажная. И кажется, он тоже не верит своим глазам.

Проходит час. А может, и два. Хотя может, и все три! Я давно потеряла счет времени. Комната, всегда казавшаяся такой мрачной, темной и бездушной, наполняется смехом, веселыми восклицаниями, топотом маленьких ножек и звуком глухих прыжков. Петр Андреевич, оживленный, с розоватыми щеками, помогает «конопатить» воображаемую течь в их корабле-диване. Куда только делась болезненная бледность?! Он уже не дед, вышедший из больницы. Он — настоящий капитан, товарищ по играм и… такой же ребенок, как и Володя.

Наконец, сыночек, вымотавшись, плюхается на диван. Зевает и просит попить.

Рядом с ним «развеваются» паруса из тонкого покрывала. Я помогаю прибраться.

Когда мы собираемся домой, Петр Андреевич стоит рядом, любуется на притихшего внука у Саши на руках, и такая нежность расцветает на лице «Пети», такая незамутненная печаль и радость одновременно, что сердце мое сжимается.

— Спасибо, что привезли его, — благодарит нас мужчина тихо, не отводя взгляда от Володи. В этих словах затаилась целая вселенная: сожаление прошлых ошибок и благодарность. — Спасибо, Света…

Я опускаю глаза, принимая извинение, а затем просто киваю.

Мы едем обратно, и уже начинает смеркаться. Володя засыпает на заднем сиденье, прижимая к себе маленькую деревянную шлюпку от дедушкиной модели. В машине тихо, звучит только тихая музыка. Я смотрю на профиль Саши, перевожу взгляд на руль и чувствую скрытое напряжение в сжатых мужских пальцах.

— Ты видел? — шепчу я, не в силах сдержать восторга. — Это было… волшебство какое-то.

— Видел, — он улыбается, не глядя на меня. — И очень надеялся на это…

Он вдруг сворачивает с привычной дороги.

— Куда мы? — удивляюсь я.

— Поедем другим маршрутом, — отвечает немногословно, но в голосе его улавливается незнакомая мне вибрация.

Мы едем по хорошо освещенным улицам, и я уже начинаю узнавать район. Сердце внезапно делает бешеный скачок, когда Саша плавно заруливает на знакомую парковку перед современным светлым зданием с гербом на фасаде...