Глава 34

АЛЕКСАНДР

Куда-то подевались звуки, посторонние мысли и время. Их вытеснило густое смолянистое безмолвие и ее дыхание у моего уха — прерывистое, влажное, единственный якорь в уплывающей реальности.

Внутри меня, как после атомного взрыва, — душа разлетается. Ее осколки — это дикое слепое ликование. Оно не имеет формы, оно просто есть, заполняет пустоты под кожей жгучим светом. Меня колотит. Меня рвет изнутри этой немой всесокрушающей радостью. И дышать тоже не могу — мои легкие наполнены ею до отказа.

Внутри меня немой крик, который слышит только космос. Света рядом, невыносимый трепет распускается под ребрами, превращаясь в острое, как лезвие, счастье. Оно режет изнутри, и я хочу, чтобы это длилось вечно.

Прижимаюсь губами к ее виску. Боюсь, что если шевельнусь, хрустальный шар реальности треснет и все окажется сном.

Я переплетаю наши пальцы и целую ее ладонь. А потом аккуратно укладываю себе на грудь, ощущая нежное тепло в месте соприкосновения. Это как печать, как клеймо моей принадлежности, и я понесу его с гордостью пленного короля.

Это конец и одновременно начало. Конец холодной затяжной зимы во мне, и начало чего-то настолько огромного, что разум отказывается это объять. Становится даже немного страшно, потому что теперь мне есть что терять и я стал уязвим.

СВЕТЛАНА

— Разрешишь остаться с вами или выгонишь?

Нежность вопроса перемежается с ласковостью взгляда.

— Оставайся, если самому удобно.

— Если бы было можно, я бы вообще от тебя не уезжал.

И нависает надо мной.

— Не наглей, — улыбаюсь ему в рот. — У меня слишком много дел. В очередь.

Он усмехается:

— Вот ты!

Волны чистой нефильтрованной радости захлестывают, и мне никак не справиться с ощущением эйфории в душе.

Я — пожар, который горит без пламени.

Предательские мурашки колют поясницу, когда он прижимается губами к моей шее. Не целует. Просто касается.

Взгляд падает на огромный букет цветов на полу. Саша принес его дней пять назад. У меня даже не нашлось подходящей вазы: пришлось сначала замачивать розы в ванне, на ночь, а потом мы с Сашей ездили вместе в магазин за вазой.

— Я сходил с ума, — разбито звучит его хриплый голос. — Каждый день. Без тебя. Я до сих пор не понимаю, откуда во мне было столько фальшивой гордости. Слишком много, чтобы последовать за тобой и постараться тебя понять, вернуть, уговорить. Я так злился на тебя, мне казалось, что ты специально мне под кожу впилась иглами и колешь, и колешь, и колешь. И не отпускаешь никак. Я все ждал тебя, пока ты приедешь с повинной головой и скажешь, что перегнула палку и что сама виновата. Мне и в голову не пришло помчаться за тобой и попытаться встать на твое место. Я до конца не верил, что ты порвала со мной окончательно. И только недавно я осознал, насколько был не прав. Прости меня, Свет.

Тихое покаяние сродни аду. Я тону в нем и… вижу там свое отражение.

Мои пальцы сами находят Сашино лицо. Запоминаю каждую черточку, потому что я до сих пор не уверена, что мы по-настоящему сможем быть друг с другом. Момент, это еще не вся жизнь, но я готова безрассудно прожить с ним наше «сегодня», погружаясь в трепетные чувства, которые проснулись заново. От этого не отмахнуться, но будущее…

— Можно ли не винить огонь, спаливший все дотла? — пожимаю плечами. — Не знаю, возможно, особенно, если понимаешь, что где-то и сам стал его причиной. Но на месте разрушений остается пепел. Ты думаешь, на нем можно строить?

— Если не притворяться, что его нет, и осознанно расчистить территорию, то можно построить замечательное новое здание. С прочным фундаментом.

Он привстает и заглядывает в мои глаза, добавляя:

— И я не хочу строить любой дом. Мне важно выстроить новый взамен того, которого больше нет. И я пепел готов сам тачками вывозить. И я его вывезу, Цвет.

Внутри все клокочет. Обжигающая любовь — новая или старая, я уже и не пойму, — как спирт на ссадине. С одной стороны у меня есть понимание, что в одну реку не войти дважды. С другой — дикая неконтролируемая нежность к нему… такому, какой он сейчас, потому что старому Александру Корнееву я бы не позволила приблизиться к себе ни на шаг.

Ловлю его взгляд и не отпускаю. Не стыжусь своих мыслей. Позволяю ему видеть эту бурю во мне. Потому что секс… секс это далеко не все.

— Ты стал другим, — шепчу я, и мои пальцы скользят по его скуле, изучая. — Раньше ты был как гранит — холодный и цельный. А теперь… ты как уцелевшая после землетрясения скала. В трещинах. Глубже. В каждой щели видна история обвала, — опускаю глаза, пряча взгляд. — Звучит, наверное, очень глупо.

Он ловит мой подбородок, не позволяя разорвать зрительный контакт.

— Совсем нет. Просто я раньше по-другому видел многое, — его признание как выстрел в упор. — Раньше я ценил то, что можно потрогать: стены, контракты, перекрытия. А ведь самое ценное, что может быть… это самое ценное потрогать нельзя. Оно воздушное. Как твой вздох. Как доверие в твоих глазах. Его нельзя купить, им нельзя управлять. И коснуться нельзя.

Тишина между нами становится живой и пульсирующей. Внутри меня поднимается волна отчаяния, которое я копила годами, затолкав поглубже. То, что просто некому было высказать.

Теперь, когда Саша здесь, так близко, все это требует выхода.

— Мне нужно сказать тебе, — слышу я собственный голос будто со стороны. — Хочешь знать, что я чувствовала?

— Конечно.

— Я боялась сказать тебе о беременности, потому что думала, что мы тебе не нужны. Потому что папа твой мог подстроить что-то нехорошее. Ты же знаешь, я никогда ему не нравилась, — начинаю я, глядя куда-то поверх его плеча, в прошлое. — Когда поняла, что беременна, то испугалась, что ты постараешься вырастить сына таким же, какой ты сам, но я четко не могла сказать, какой ты. Не злой, но и не добрый. Умеешь слышать, но не слушаешь. Говоришь, что любишь, что иногда ведешь себя так, словно чувств и нет. Я тебя тогда ненавидела, мне казалось, что это ты виноват во всем. А потом поняла, что… Что я видела в тебе только то, что сама хотела. А когда столкнулась с реальностью, потерялась. Не знала, как дальше. Я хотела рассказать тебе о сыне, правда хотела, но позже, когда он уже родится и хоть немного подрастет. Я была уверена, что ты ничего не захочешь и слушать, поэтому мысленно готовилась к пощечине. А потом я встретила твоего отца. Не знаю уж, случайно или нет. Но он сказал, что тебе рассказывать уже ничего не надо. Разошлись, так разошлись. Он высмеял меня, что мне нужны только деньги и что я строю какой-то хитроумный план. Что он во мне никогда и не сомневался. Я возразила, что он не прав и мне от вашей семьи ничего не нужно вообще. Я стояла на перепутье.

— А потом передумала…

— Да, — поджимаю губы. — Ты тоже меня прости. Я не нашла в себе ни силы, ни желание поделиться с тобой.

Голос срывается. Я отвожу взгляд в потолок.

— А еще я хотела, чтобы тебе было плохо и больно. Как ты сделал мне. Я проклинала тебя, что не вернул, что ты бездушный, как камень. Не умеешь любить. Но даже если бы пришел, я бы посмеялась и захлопнула дверь. Иррационально, верно?

Теперь я смотрю прямо на него. В лицо, которое стало серым от боли.

— Знаешь, что я почувствовала, когда ты мне перевел деньги тогда? Что я — невидимка. Что моя боль, мой надлом — это просто фоновый шум для твоего важного правильного мира. Ты отключил его, как назойливую рекламу, выбив воздух из моих легких. И что-то во мне сломалось. Больнее всего было то, что ты не увидел проблемы. Вообще.

— Я был слеп и глух. Идиот в башне из собственной значимости. Я думал, что любовь — это обеспечить, решить, оградить от проблем. А она… она оказывается в том, чтобы просто быть рядом, даже когда мир рушится. Когда всегда готов поговорить по душам и не бояться признаться в собственной слабости. Когда я снова увидел тебя, — его голос низкий, разбитый, — это было… включение сознания. Как будто я пять лет ходил в коме. И вдруг очнулся. И увидел, что я натворил, когда папа заболел, а ты оказалась рядом, несмотря ни на что. Никакие деньги, никакие успехи не стоят той пустоты, в которой я жил. И той боли, которую оставил в тебе.

Он обнимает меня. Его пальцы дрожат.

— Я не прошу стереть эти пять лет. Их не стереть. Я прошу, позволь мне теперь быть здесь. По-настоящему. Позволь мне быть тем, кто умеет слышать тишину между твоими словами.

— Саш. Давай не будем сейчас планировать будущее? Я не могу обещать тебе того, в чем не уверена. Извини, но это честно.

— Я услышал.

— И что? Уйдешь теперь?

Отворачиваюсь.

— С ума сошла? Это лучший вечер в моей жизни. Сын рядом. Мы с тобой поговорили. Услышали друг друга. А то, то ты пока осторожничаешь, так я тебя понимаю, Цвет. И не осуждаю. Ты не уверена во мне, я принимаю это. Но я не уйду, потому что вы мне нужны.

Его исповедь повисает в воздухе. Произнесенные слова — разводной ключ, который он пытается вставить в ржавый, заклинивший механизм наших с ним отношений.

И в моей груди, где годами лежал камень, появляется глубокая трещина. Саше действительно больно, это та самая расплата, которую я когда-то желала ему в самых темных мыслях. И теперь, видя его лицо, я не чувствую торжества, лишь усталость и странную щемящую тоску.

Я медленно выдыхаю, закрываю глаза.

— Свет? — он зовет меня.

— М?

— Отца выписывают завтра.

Замираю. Не понимаю, к чему он клонит.

— И?

— Я бы хотел привести к нему Володю. Я не могу иначе, Свет. Он просил меня. И он тоже о чем-то сожалеет. Пожалуйста. Ты не против?

Что ответить? Я против, конечно. Но из своих эгоистичных мотивов, поэтому…

— Хорошо, — соглашаюсь я. Это дается трудно. — Но я тоже буду присутствовать.