36 глава

Наверное, это я виновата.

Ну да, кто же еще?

Если бы я не отвлекала внимание на себя и свои истерики, Филипп давно разобрался бы со всеми своими проблемами. Он не тратил бы время на мои подозрения и не пытался одновременно удержать меня рядом и выяснять, кто копает под него.

А еще мне надо было сразу рассказать ему про Леонида. Без дурацкой надежды, что я сама улажу, сама отобьюсь, сама закрою эту историю на замок и выброшу ключ. А теперь уже поздно жалеть.

Надо что-то делать, куда-то звонить и писать.

Но куда? Я понятия не имею.

Хожу по комнате от окна к двери, задевая бедром стул, чуть не роняю кружку. Телефон лежит рядом, и от него сейчас зависит слишком многое. Надо только набрать правильный номер.

Вот только чей?

Открываю контакты и несколько секунд смотрю на фамилию Хахряцкой.

Вот уж кому звонить хочется меньше всего. Но выбирать не приходится.

Она отвечает на третьем гудке. На заднем фоне играет музыка, кто-то смеется, звякает посуда. У нее жизнь идет своим чередом. Филиппа увезли, меня крутит по квартире, а она, судя по звукам, прекрасно проводит день… как будто и не было недавнего признания-прощания, и той встречи в больнице.

Быть может, Хахряцкая просто давила на жалость…

⁠– Давай, поднимай свои связи, у моего мужа проблемы из-за тебя, а ты ему должна, – произношу спокойно, зная, что она поймет все сразу же.

В трубке короткая пауза, а потом Леночка фыркает:

⁠– А я тут при чем? Иди лесом, дорогая. Мы распрощались, и я больше вас знать не знаю. Пока!

⁠– Подожди. Ты прекрасно понимаешь, что...

Связь обрывается.

Я смотрю на экран, вызов завершен. Сказала свое, хлопнула виртуальной дверью и пошла дальше звякать бокалами.

Вдруг задумываюсь: быть может, Хахряцкая солгала и по поводу Леонида? Или сдала ему Филиппа из мести? Ничему не удивлюсь.

Звоню ей еще раз.

Теперь телефон сообщает, что абонент занят. Скорее всего, мой номер уже в блокировке. Быстро работает, когда дело касается собственной шкуры.

Кладу телефон на стол, но тут же хватаю его снова. Пальцы не слушаются, попадая не в тот контакт, ругаюсь сквозь зубы и наконец нахожу Леонида.

⁠– Ты что творишь? – рычу, услышав его голос в динамике.

⁠– Добрый день, – тянет он с неприятным смешком. – А я уж думал, ты никогда не позвонишь.

⁠– Я спросила, что ты творишь.

⁠– Ну, ты меня отбрила, теперь я действую сам, уж прости. Но потом прибежишь, когда твоего посадят с конфискацией, я буду ждать.

⁠– Ты донес на него? Подставил? Это ведь твоих рук дело, Леонид!

⁠– Не люблю грубые слова.

⁠– Зато любишь грязные дела! Мне Филипп рассказал, что ты за человек.

⁠– Я предложил тебе нормальный вариант, Ты отказалась, Фай. Чего ты хочешь от меня теперь? У каждого решения есть последствия.

⁠– Ты называешь нормальным вариантом шантаж? Предложение устранить моего мужа, чтобы получить наследство?

⁠– Не начинай, ладно? Ты сама все усложнила, хотя могла бы жить спокойно, без следователей, допросов и прочей ерунды. Я ведь не требовал невозможного, скажи? Даже в Шерегеш тебя позвал. Пропали путевки…

Сжимаю челюсти до боли в деснах.

⁠– Мудак ты, Леня...

⁠– Зато свободный, – бросает тот. – А твой Филипп сейчас вряд ли может похвастаться тем же.

Он отключается первым.

Несколько секунд я стою посреди комнаты и слышу только гудки, а потом остается только натужное урчание холодильника на кухне.

Так. Паника делу не поможет.

Открываю галерею в телефоне и листаю фото. Вот оно. Номер юриста, который я сфотографировала с визитки. Тогда я еще подумала, хоть бы не пригодился.

Пригодился.

Звоню.

⁠– Слушаю, – звучит в трубке суховатый мужской голос.

Я называю себя, упоминаю Филиппа Чарского и сбивчиво объясняю, что произошло. Про Леонида говорю тоже без лишних попыток что-то спрятать. Хватит. Накрыла один секрет ладонями, и он успел вырасти до размеров уголовного дела.

⁠– Что думаете предпринимать? – спрашивает юрист.

– Поехать к следователю и попытаться все ему объяснить.

⁠– Документы возьмите. Телефон не выключайте. Я подъеду, скажите адрес.

⁠– А в СИЗО нас пустят?

⁠– Сначала выясним, где находится ваш муж и на каком основании его задержали.

⁠– Мне сказали, его увезли на Чапаева.

⁠– Кто сказал?

– Филипп перед тем, как его увезли.

⁠– Понятно, – говорит юрист. – Ничего не предпринимайте без меня.

Собираюсь за пять минут, хотя обычно способна двадцать минут искать ключи, держа их в руке. Беру паспорт, зарядку и бутылку воды. Вода не лезет в сумку, и я злюсь на нее совершенно по-детски, а потом запихиваю ее боком, едва не раздавив.

Через десять минут я уже в такси.

Юрист приезжает следом за мной, невысокий и серьезный, в квадратных очках и с портфелем. Тот самый юрист, который когда-то объяснял мне все про деньги Филиппа. Он смотрит на меня внимательно, но не сочувственно и без лишних приветствий, что хорошо.

От сочувствия я сейчас либо разревусь, либо наговорю гадостей.

На крыльце он задает вопросы о том, когда я видела Филиппа в последний раз, что сообщили на задержании, что говорил Леонид, и есть ли сообщения, записи, или свидетели. Я отвечаю, иногда путаясь от волнения:

⁠– Разговор с Леонидом записывали?

⁠– Нет.

⁠– Переписка есть?

⁠– Есть старая. Там намеки, ничего прямого.

⁠– Покажете следователю.

⁠– А если он удалил сообщения у себя?

⁠– У вас они сохранились?

⁠– Да.

⁠– Этого достаточно, чтобы начать разбираться.

Мне хочется спросить, хватит ли этого, чтобы вернуть Филиппа домой, но я молчу. Уверенности у меня ни на грош.

Мы заходим в казенное здание. Здесь серые стены, мрачные лица, и пахнет пылью. Женщина за стеклом просит повторить фамилию. Юрист показывает удостоверение и называет следователя, к которому уже успел записаться еще по дороге сюда.

Нас проводят по коридору в маленький, тесный кабинет с двумя стульями и стопкой папок на подоконнике. Следователь сидит за столом и листает бумаги, а я уже готовлюсь к каверзным вопросам, отказу, словам про сроки и меры пресечения, и дрожу заранее.

Юрист начинает первым:

⁠– Мы по делу Филиппа Чарского. Хотим уточнить основания задержания и получить возможность...

Следователь поднимает голову и смотрит на нас удивленно.

⁠– Чарского? А в чем дело? Филипп Альбертович уже все объяснил, предоставил доказательства, и обвинения с него сняты. Был ложный донос.

Я ничего не понимаю.

Слышу каждое слово по отдельности, и смысл их доходит до меня с задержкой. Обвинения сняты. Ложный донос.

Что, уже? Так быстро?

⁠– То есть... он свободен? – спрашиваю недоверчиво.

⁠– Конечно. Сейчас подпишет последние бумаги и может идти. А по заявителю будем разбираться отдельно.

Леонид.

Я опускаюсь на стул, не веря, что все это происходит со мной. Юрист что-то еще уточняет, просит показать документы и говорит про фиксацию ложного сообщения, а я слушаю через слово. В голове одна мысль: Филипп сейчас войдет, и он свободен. Его не увезут, не закроют, не отнимут у меня неизвестно на сколько.

А потом приходит другая.

Мне придется рассказать ему всё, что я чувствую. Признаться наконец и перестать корчить из себя оскорбленную в лучших чувствах гордость. Он заслужил это.

Ручка двери поворачивается.

Чарский заходит в кабинет, видит меня и быстро шагает навстречу, чтобы крепко обнять.