Глава 4

Пока я пыталась с собой совладать, в двери постучали и тут же вошли.

– Оль? Всё в порядке? – конечно, это был он.

– Да… Тебе не стоит тут быть. Это…

– Я знаю, что это женский. Решил, что тебе стало плохо. Если хочешь, можем взять еду с собой и поужинать дома.

«Дома».

Так звучит просто. И мы снова не делим всё на «я» и «ты». Но так нельзя. Потом же снова будет больно.

– Я знаю, что нам нужно поговорить, – снова продолжает он, встав напротив. – Я знаю. Решай. Можем поужинать, затем поехать к тебе или ко мне, или наоборот, неважно.

И я киваю.

– Хорошо. Давай поужинаем сначала. Я тоже очень голодна, на самом деле. Не уверена, что готова терпеть до дома.

– Мне подождать тебя за дверью?

– Нет, ступай. Я быстро, – благодарно улыбаюсь и жду, когда мужчина выйдет за дверь.

Вымыв руки, я включаю только холодную воду и прикладываю тыльную сторону ладоней к щекам, чувствуя, как они горят. Но внезапно меня пугает откуда-то из-за угла появившаяся старушка. Элегантная такая. В чёрном платье и ожерелье из крупного жемчуга.

– Кажется, этот молодой человек очень раскаивается в том, что он сделал, – говорит она, подходя к раковине рядом со мной.

– Мы оба сделали.

– Вот как? И что же?

– Потеряли друг друга, – жму плечами, смотря на своё отражение, затем на неё, пока в животе так сильно сводит от боли.

Она следит за каждой моей эмоцией, как будто точно угадывает любую её ноту.

– Но очевидно, что это было тоже большой ошибкой с обеих сторон.

– Это не вопрос?

– Нет. Это то, что я увидела. Он мужчина, и это порой многое объясняет.

– Даже не знаю, – стараясь не заплакать, улыбаюсь. – Мы в разводе каких-то два месяца, и в то время он показал всем своим видом, что ему всё равно.

– А ты?

– Я… я просто делала всё, чтобы не проиграть, – отвечаю и понимаю, насколько глупо это звучит.

– Вижу, ты уже поняла, что в твоих словах было неправильным. Но у меня вопрос.

– Давайте, – усмехаюсь по-доброму.

– Ты боялась проиграть. Как тебе твой выигрыш? Понравился? Ответь на этот вопрос и найдёшь ответ на многие из тех, что были заданы до.

Я остаюсь на месте, а она выходит, медленно переставляя ноги и стуча низкими каблучками.

Когда я оказываюсь в зале ресторана, я вижу, как та самая старушка идёт под руку с таким же стареньким дедушкой, и при этом они выглядят настолько влюблёнными, что я, не сдержавшись, улыбаюсь.

– В порядке? – спрашивает Семён, стоит сесть напротив.

– Да. Пора поесть.

Надо признаться, я съела абсолютно всё. Но как бы ни хотела, на десерт меня уже не хватило.

– Боже, я так хочу его хотя бы попробовать, но я чувствую, что это станет последним, что я смогу затолкать в себя, прежде чем разойдусь по швам.

Он смеётся и просит упаковать оба кусочка с собой. И как только нам их отдают в красивом фирменном пакете ресторана, мы уезжаем.

– Эту квартиру ты снимаешь?

– Да.

Оглядываясь, смотрю на привычные моему глазу метры.

Он относит пирожное на стойку кухни, а я иду быстро переодеваться, потому что не люблю ходить по дому в одежде, в которой выходила на улицу.

Сменив платье, я выхожу к бывшему мужу, который на тот момент рассматривал стеллаж с книгами.

Он оглядывает меня с головы до ног и улыбается моим пушистым собачкам на ступнях.

– Пальцы мерзнут, – подхожу к дивану и сажусь на него, поджав под себя ноги.

– Я знаю, что они у тебя мерзнут, – отвечает и оказывается рядом, сев не очень далеко от меня, хотя диван большой.

Атмосфера внезапно меняется, и мы словно обнажаемся с каждой секундой друг перед другом.

– Давай, – протягивает руку, и я сразу понимаю, чего он хочет.

– Не стоит. Сейчас всё будет хорошо.

– Они никогда не согреваются без моих рук.

И это правда. Вот только я уже давно согреваюсь в одиночестве, даже когда ходила ещё под его фамилией.

Медленно привстав, я вытягиваю ноги и вверяю их его рукам. Таким сильным и заботливым. Тёплым…

Сёма снимает мои домашние тапки и принимается растирать мягко и аккуратно пальцы.

А потом… задаёт неожиданный, но важный вопрос. Вопрос, который должен был прозвучать гораздо раньше.

– Что произошло с нами, Оль?

Его руки продолжают массировать мои пальцы, переходя чуть выше. А я, так много думавшая о подобном разговоре, внезапно не знаю, что ответить. Но и молчать больше не хочу. Сколько можно?

– Не знаю. Просто это произошло, и всё. Мы замолчали внезапно и перестали слышать.

– Но я не понимаю как. Не помню, когда всё стало таким.

Действительно не помнит, или ждёт, что я открою глаза? Но ведь я сама не уверена в том, что знаю ответ на вопрос.

– Ты взял управление фирмой и… Меня в твоей жизни стало очень мало. А я перестала бороться. Мы оба это сделали. Только у тебя хватило хладнокровия разорвать всё в один присест, а не задать эти вопросы тогда, прежде чем по живому.

– Мне? – его глаза впиваются в мои и сверлят дыру размером с космос. – Ты думаешь, мне было легко? Всё, что я видел, – это равнодушие от тебя, и потому решил, что не имеет смысла продолжать брак, который ни одного из нас не делает счастливым.

– Ты ошибся в своих выводах. Я подыгрывала тебе, вот и всё.

– Подыгрывала?

– Да, – отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него. – Глупая гордость была тогда важнее откровенного разговора и признаний в чувствах. Вот и…

Замолкаю, закрывая лицо, потому что так неуместны сейчас слёзы. Только сели говорить, а я уже образую солёные моря.

– Тише… ну ты чего? – он садится прямо возле меня, и я внезапно оказываюсь на его коленях, в его объятиях. – Тише, родная моя. Тише… Мы всё исправим. Мы всё сделаем правильно, слышишь?

Я слышала, но горечь стояла у самого горла и всё делала таким горьким.

– Как мы это сделаем, Семён? Как? Ради детей? Но сколько это продлится? Месяц или два? Или снова три года, а потом то же самое. Вот только тебе придётся оставить при этом не только меня, когда будешь уходить. Нас будет уже четверо. Так нельзя…

Он молча слушал. Потому что, видимо, знал, что плотину прорвало. И пора проговорить всё, что смоталось в огромный клубок из недосказанных слов и боли.

– Снова то же самое будет… Ты оставишь меня одну, сам уйдёшь в работу. А я буду вновь слишком гордой и уставшей, чтобы это выяснять. Потом развод и… А тут будет болеть, – указываю на сердце. – Опять болеть, только в три раза больше. Эти дети… Нет, не надо ради них. Мы не станем счастливыми ради них. Мы будем измотаны, и это не пойдёт на пользу никому. Не хочу… Отпусти…

Пытаюсь слезть с его ног, но он не позволяет, и я поднимаю голову, чтобы протестовать. Сталкиваюсь с бездной обожания, любви и какого-то безграничного счастья, перемешанного с грустью.

– А… – но он не позволяет мне договорить.

Семён обхватывает мой затылок и целует мои губы один раз.

– Боже, я так скучал по твоим губам… – почти стонет, произнося эти слова. – И по тебе…

Прижимается своим ртом к моему второй раз. А когда я обхватываю его лицо своими ладонями, уже неважно, кто целует кого.

Мы тонем в нежности и потерянной страсти. Мы ругаемся в этом поцелуе и выясняем отношения. Срываем одежду – предъявляя претензии. А потом снова и снова доказываем друг другу что-то руками и лаской обнажённых тел.

Когда я лежу, восстанавливая своё дыхание, наслаждаясь его тёплыми пальцами на своём животе, я слышу, как мир пробуждается внутри меня и наступает почти покой.

– Мы больше не будем молчать, Оль, – шепчет, целуя мою кожу, Семён. – Ни единого раза, когда будет важным что-то сказать, мы будем говорить громко, чтобы быть услышанными. И не будем пренебрегать друг другом. А ещё – уважать и ставить на первое место нас, а не других людей или обстоятельства, дела.

Перевожу взгляд на мужчину, и мы долго смотрим, не отрываемся от лиц друг друга.

– Сложней всего мне дался тот холод, который ты видел при разводе и до него. Я была так зла и обижена, что забыла о том, что я могу просто сказать тебе всё это и получить ответ. Прости за это.

– И ты прости, – придвигается чуть ближе и целует обнажённое плечо. – И это не только ради наших детей, Оль, – чувствую, как его рука мягко опускается на живот, и чувствую, как счастье оживает внутри меня и расползается по клеткам моего тела и души. – Я как мужчина был обязан что-то сделать, а не отпускать, милая. Это я виноват в произошедшем, и я буду стараться заслужить твоё прощение.

– Прекрати, – улыбаюсь, потому что на самом деле я хочу, чтобы мы оба боролись и всегда побеждали, но крепко держа друг друга за руки.

Семён приподнимается и, перенеся свой вес на один локоть, смотрит на меня долгим и совершенно нечитаемым взглядом. Мне бы смутиться, ведь он успевает рассмотреть, кажется, каждую мелочь, изменившую моё тело. А прикрываться я не вижу смысла от человека, который и без этого знает каждый миллиметр своей женщины.

Когда блуждание жадных глаз прекращается, а слов от него я так и не слышу, остаётся говорить лишь мне.

Трогаю его кончиком указательного пальца. Веду непрерывную линию до шеи и возвращаюсь обратно.

– И что же нам делать, Сем? Что, если это просто эйфория и какая-то попытка загладить вину, принимая ответственность?

– Ш-ш-ш, – тут же останавливается поток бурных мыслей. – Есть только один вопрос, который решит твои сомнения.

– Так просто? – ухмыляюсь по-доброму.

– Именно. Зато действенно.

– Тогда задавай его.

– Ты всё ещё меня любишь?

Мне не нужно думать над ответом. Не нужно ставить драматичные паузы между словами. Я хочу ответить, и всё.

– Люблю.

– Вот и отлично, – следует его ответ, и больше ничего.

– Эй, – толкаю его в плечо.

– Что?

– Я жду ответных признаний.

– О, а я не сказал?

– Очень смешно, – не успеваю насупиться и отвернуться, как он прижимает меня к дивану и шепчет в губы:

– Ну конечно, я тебя люблю, Оль.

– И… – пытаюсь вставить свой уточняющий вопрос, но Семён перебивает короткими признательными поцелуями, двигаясь всё ближе к моим губам.

– И буду любить.

– И…

– И больше никогда тебя… вас не отпущу.

– И…

– И буду рядом.

На глазах образуются не такие уж внезапные слёзы.

Мы совершаем ошибки каждый день. Глубокие и важные, крохотные и довольно малозначительные. Но такова жизнь.

Мы свои осознали, наверное, уже давно. Да только признаться в них так и не решились, пока жизнь не столкнула нас с бывшим мужем нос к носу. А может быть, в этом не было какого-то глубокого замысла вселенной. Может быть, наши маленькие дети, которых аж целых трое, решили, что им важно расти в полноценной семье? Может, они не были согласны на «воскресного» папу?

В любом случае, кто бы ни задумал такой поворот судьбы, я благодарна каждой минуте, что он нам всем подарил.

После нашего перемирия мы погрузились в собственный мир. Не говоря никому из родных о том, что мы снова вместе. Первым делом мы решили снова открыть букетный период. Правда, состоял он не совсем из конфет и цветов. Цветы были, а вот сладкого совсем не хотелось. Наш новый букетный период был малосольным и сырным. Очень сырным и вкусным до безумия. А ещё авокадным, который я вдруг полюбила.

К этому мы добавили обустройство огромной детской в квартире, которая снова стала нашей общей. Но, как сказал мой муж (мы расписались почти сразу), этот дом всегда был нашим, просто я на время его покинула и вернулась. А без меня уютным быть он перестал.

Долго скрывать наш новый романтический лад не получилось. Сначала мама Семёна приехала внезапно к сыну. Потом мои не нашли меня на квартире, приехав без предупреждения. Так как её давно снимали другие люди, пришли искать к Сёме.

Но кусочек тишины мы отвоевали.

– Я так рада, что вы снова с Семёном сошлись.

– Не из-за детей, – уточняю для сестры и мамы, проходя по очередному этажу торгового центра.

– Конечно, нет, – тут же соглашается мама. – Семья из-за детей – это хлеб без соли. И как я раньше не увидела, что ты его любишь?

– Ой, ма, – возмущается сестра. – Я тебя умоляю. На лбу красную надпись не заметила?

– Какую надпись?

– Такую. «Люблю бывшего мужа» – вот какую.

– Ой, ты сейчас наговоришь тут, Нострадамус.

– Я твоя сестра, ау. Я всё знаю, – она щипает меня в бок, и под мой визг уносится в магазин, словно что-то там увидев.

За лето я округлилась прилично. К октябрю стало сложнее передвигаться, потому что дети росли в умеренном темпе, но по сроку. А в конце декабря я родила двух сыновей и дочь, на четыре недели раньше обычного срока, что является нормой для многоплодной беременности.

Удивительно часто люди задумываются о том, что же такое счастье?

А ведь и правда, что?

Крик младенца? Слёзы мужа, впервые поднявшего на руки сразу двух детей? Или же первое кормление малыша?

Счастье – это каждая мелочь, которую кто-то другой сочтёт обыденной. Не придаст значения. Счастье – это он и трое детей, рождённых в любви. И более того, зачатые тоже в ней, просто… слегка потерянной в суете обид двух взрослых, но нерешительных людей.

– Это их первый Новый год, – Семён, улыбаясь, поднимает сыновей ближе к своему лицу и целует каждого в мягкую и пухлую щёку.

Я держу нашу малышку и делаю то же самое. Затем мы делаем полшага вперёд, чтобы поцеловать друг друга.

– С Новым годом, милая.

– С Новым годом, родной.

И, как по волшебству, первым начинает плакать Саша, за ним вторит Антон, и, чтобы не отставать от братьев, Анютка.

– Вот и наши поздравления от детей подоспели, вовремя, – смеёмся и в голос запеваем, убаюкивая: «А-а-а… А-а-а…».