ГЛАВА 4

Максим начал вставать. Я положила ему руку на предплечье — крепко, всей ладонью, и он замер. На полпути. Между стулом и тем, что было бы дальше.

— Сиди, — сказала я. Ему. Только ему. — Пожалуйста…

Анастасия положила ногу на ногу. Достала из сумочки телефон — последняя модель, в чехле цвета пыльной розы, под пиджак, всё подобрано, всё выверено, всё — витрина.

— Я не буду ходить вокруг да около, — сказала она. — Мы с Ильёй любим друг друга. Давно. Не одна командировка и не один раз. Он вам не всё рассказал. Но это неважно. Важно вот что…

Она повернула ко мне экран телефона.

Фотография.

Постель. Белые простыни. Два тела. Он — со спины, без одежды, лицо в подушку. Она — рядом, с камерой в руке, селфи, улыбка в объектив. И, на его левом плече, татуировка.

Маленькая. Кардиограмма — линия сердцебиения, которая заканчивается датой: 15.10.2005. День рождения Максима…

Я узнала бы это плечо из тысячи. Эту лопатку. Эту родинку под правой ключицей. Это тело, рядом с которым я просыпалась двадцать лет и к которому привыкла, как привыкают к собственному дыханию.

Только на фото рядом с ним лежала не я.

— Мило, правда? — Анастасия убрала телефон. — Он такой красивый, когда спит. Почти как ребёнок.

Максим дёрнулся. Я удержала — двумя руками, повиснув на его предплечье.

— Макс, нет. Нет!

Он остановился. Дышал — коротко, рвано. Челюсть стиснута так, что мышцы проступили под кожей.

Только что он увидел своего отца в постели с чужой женщиной, с татуировкой в честь собственного дня рождения на плече…

Анастасия даже не вздрогнула. Смотрела на Максима спокойно, оценивающе, как смотрят на мебель в магазине — интересно, но не для меня.

— Я пришла не ссориться. Я пришла поставить точку. Лидия, вы должны подать на развод! Мы с Ильёй хотим пожениться. И мне бы не хотелось ждать.

— Мне бы тоже не хотелось. Мне бы не хотелось сидеть здесь, напротив женщины, которая показывает мне фото моего мужа в своей кровати и считает, что имеет на это право. Но мы не всегда получаем то, чего хотим. Верно?

Она наклонила голову, как птица, которая услышала что-то интересное.

— Я знаю, что вы беременны. Я только что подслушала ваш разговор. Но мне — плевать. Честно. Беременность — это ваша проблема. Но если вы думаете, что ребёнок привяжет его к вам — вы ошибаетесь. Он уже выбрал. Не вас.

Я отпила кофе. Остывший, горький. Поставила чашку. Посмотрела на неё.

— Анастасия. Я скажу вам одну вещь, и вы её запомните. Не потому что я угрожаю — я не умею угрожать. А потому что это правда, и правда имеет свойство сбываться.

Я наклонилась к ней через стол, через её сумочку на золотой цепочке, через её розовый пиджак и острые каблуки.

— Вы забрали у меня мужа. Допустим. Мужчину можно забрать — если он сам хочет уйти. Но вы пришли сюда, к моему сыну, за мой стол, и показали мне фотографию, на которой мой муж лежит в вашей постели с татуировкой, посвящённой нашему ребёнку. Вы даже не понимаете, что сделали. Вы думаете, что это — сила. Что вы победили. Но я работаю в медицине, Анастасия. Я каждый день вижу людей, которые думали, что они сильнее жизни. И знаете что? Жизнь всегда побеждает. Всегда. Рано или поздно.

Я встала. Максим встал рядом — одновременно, как тень.

— Я не буду делать за вас грязную работу. Хотите свадьбу — добивайтесь. Через суд. Через адвокатов. Через что хотите. Но сейчас — встаньте из-за моего стола и уходите.

Анастасия поднялась. Медленно. Одёрнула пиджак. Подхватила сумочку. И уже в пол-оборота, уже уходя, обернулась.

— Ты ещё пожалеешь, Лида. Так сильно пожалеешь, что будешь умирать от боли! От той боли, от которой не существует лекарства. От той, от которой ты не избавишься никогда…

Каблуки зацокали по дощатому полу веранды — ритмично, уверенно, удаляясь. Тише, тише, тише. И — тишина.

Максим выдохнул. Сел обратно. Посмотрел на свои руки, с заживающими костяшками, и сжал их в кулаки.

— Мам, я тебе обещаю: если она ещё раз подойдёт к тебе…

— Не надо, — сказала я тихо. — Не надо обещаний. Пошли домой. Я устала.

***

Следующий вечер.

Мы шли из магазина — я и Максим. Октябрь, семь часов, уже темно, фонари горят жёлтым, и наши тени — длинные, кривые — ползли по асфальту впереди нас, как разведчики.

Максим нёс два пакета — молоко, хлеб, яблоки, курица. Я несла один — легче, потому что он перехватил у меня тяжёлый и сказал: «Мам, ты вообще ничего не таскаешь, ясно? Ты в положении. Точка.»

В положении…

— Мам, я тут думал, — говорил он, переступая через лужу и одновременно подсвечивая мне дорогу телефоном, — нам надо валить из этого города. В Питер. К тёте Оле. Она давно зовёт. Новый город, новая жизнь. Я переведусь, найду работу. Тебе тоже найдём. Подальше от этого всего.

Он не закончил. Скривился, как от кислого.

— У меня плохое предчувствие, мам… Я звонил отцу — не берёт. Третий день. Хотя мне уже похрен. Я сам всё решу. Но если кто-нибудь — слышишь? Хоть кто-нибудь попробует сделать тебе больно, я любого порву.

Он сказал это просто. Без пафоса. Как факт. Как «завтра будет четверг». Как «небо голубое». Как «я любого порву за тебя, мам» — и он порвёт. Я знала.

По его глазам. По его разбитым костяшкам. По тому, как он сейчас шёл — на полшага впереди, чуть левее, прикрывая меня от дороги. Как ходят те, кто привык защищать.

Настоящий мужчина…

Двадцать лет, и он стал тем, кем его отец перестал быть.

Слёзы навернулись — тёплые, благодарные, из тех, которые не жгут, а греют. Я не вытирала. Пусть текут. Это не слабость. Это, когда ты понимаешь, что не одна. Что есть человек, который встанет за тебя стеной. Не потому что должен, а потому что любит.

— Максим…

— Чего?

— Я думаю… прервать беременность.

Он остановился. Резко. Пакеты качнулись.

— Что?

— Мы не потянем. Ты учишься. Я одна. Денег — впритык. Сейчас вообще всё это не вовремя. Я не справлюсь, Максим. Не смогу.

Он поставил пакеты на асфальт. Развернулся ко мне. И посмотрел — так, как смотрел его отец, когда принимал решения. Не думал — решал. Мгновенно. Безвозвратно.

— Ты сошла с ума? Мам, ты слышишь, что говоришь? Одну работу найду. Две. Три — если надо! Курьером, грузчиком, на стройку пойду — мне плевать! Но у тебя и у малыша будет всё. Слышишь? Всё! У меня две руки и голова, и я не позволю своей матери… — он осёкся. Стиснул зубы. Отвернулся.

А потом — тихо, так тихо, что я почти не расслышала:

— Пятнадцать лет. Ты ждала пятнадцать лет… Она пришла, мам. Она выбрала тебя. Именно сейчас. Не когда всё было хорошо, а когда тебе хуже всего. Это не случайность. Это — знак. Не отказывайся от чуда. Пожалуйста…

Я заплакала. И засмеялась. Одновременно — так бывает, когда внутри не хватает места для одного чувства и они сталкиваются, как поезда, лоб в лоб, и из обломков рождается что-то третье, чему нет названия.

Я обняла его. Уткнулась лицом в его куртку. Он обнял меня в ответ — неловко, одной рукой.

— Мы справимся, — сказал он. — Обещаю. Я всё возьму на себя. Ты только роди. А остальное — моя забота.

Я стояла, прижавшись к своему сыну, посреди тёмной улицы, под жёлтым фонарём, с пакетами из магазина и слезами на щеках. И впервые за эти кошмарные дни чувствовала что-то кроме боли.

Что-то маленькое. Тёплое. Живое.

Как сердцебиение — новое, крошечное, внутри меня.

Надежда…

— Ладно, — я вытерла щёки тыльной стороной ладони. — Ладно. Поехали домой. Я есть хочу. За двоих.

Максим засмеялся. Подхватил пакеты. Пошёл вперёд — на полшага, чуть левее, прикрывая от дороги.

Мы завернули за угол.

И внезапно я увидела их…

Двое.

Мужчины.

Тёмные силуэты в свете фонаря…

Один — крупный, в спортивной куртке. Второй — худой, в капюшоне. Они стояли у стены дома и смотрели на нас. Не случайно — целенаправленно. Ждали.

Крупный шагнул вперёд. Посмотрел на меня. Потом — на Максима. И сказал второму, через плечо:

— Это она?

Худой кивнул.

— Она. Тебе привет от Анастасии. Просила передать, что всё будет так, как решила она…

Максим опустил пакеты. Медленно. Аккуратно. Поставил на асфальт. Выпрямился. И шагнул вперёд — загораживая меня.

— Максим, не надо!!! Пожалуйста!

Он не обернулся. Только чуть отвёл руку назад — ладонь раскрыта, пальцы растопырены. Жест, который означал одно: стой за мной. Не двигайся. Я здесь.

Их двое. Он один. У крупного — кастет. У худого — я увидела слишком поздно, в последний момент, когда свет фонаря скользнул по лезвию — нож.

Короткий. Тусклый.

Самый страшный предмет, который я видела в жизни.

А дальше случилось то, что я никогда не смогу забыть...